Они, видимо, прибыли раньше. И только ради меня графу пришлось делать крюк. А Сесиль, естественно, напросилась, чтоб улучить возможность побыть с ним.

Все такие яркие, разряженные… Хоть они и были с моей родины, я почувствовала себя невыносимо чужой рядом с этими людьми. Некоторые пытались заговорить из учтивости с младшей дочерью герцога де Тремона, но я терялась, смущалась, и в конце концов светская беседа ни с кем так и не сложилась.

К графу тоже пытались приставать с расспросами, но судя по всему, он светские беседы любил ровно в той же степени, что и я. То есть, в отрицательной.

И в конце концов, размяв ноги, праздношатающиеся рано или поздно уходили с палубы прочь. Только я продолжала торчать там, сжавшись в неприметный комок, и вместе с графом ждала, ждала чего-то… меня накрывало волной тревоги, которая сгущалась плотным осязаемым туманом, как тучи перед грозой.

И в конце концов, к вечеру граф резко опустил подзорную трубу и коротко выдохнул. Я поняла, что это означает.

Он принял какое-то решение.

- Мадемуазель де Тремон… Николь. Уходите с палубы. И не поднимайтесь больше, пока я не скажу. Не бойтесь и будьте готовы – может слегка покачать.

Мы меняем курс.

У меня сердце в пятки опустилось.

Значит, мятежный принц нас догоняет. Я бросила панический взгляд в темнеющий горизонт… хищное пятно чужого корабля теперь было видно и невооружённым глазом.

А граф меж тем не терял времени даром.

Подозвал свистом кого-то из команды, принялся отдавать быстрые и чёткие приказания – и я совершенно теряюсь в этом «птичьем языке» моряков, во всех этих румбах и градусах. По лицам людей вижу, что им всё это нравится не больше, чем мне. Хотя такое чувство, будто они-то прекрасно понимают, куда мы.

И это знание им очень сильно не нравится. Штурман, упершись взглядом в раскладную сброшюрованную карту в кожаном переплёте, с которой, мне кажется, не расставался даже во сне, такой истёртой она выглядела, даже пытался спорить, но граф осадил его взглядом, тот осёкся сразу и вытянувшись в струнку, бросился отдавать приказы остальной команде.

- Мы больше не идём в столицу? – решаюсь, наконец, спросить, когда в четкой суете, напоминающей то, как надевают доспехи перед боем и проверяют остроту клинка, намечается, наконец-то, хоть какой-то просвет.

Мрачный блеск чёрных глаз.

К нему подходят с клеткой, в ней пара почтовых голубей. Протягивают перо и чернильницу на походной доске. Рональд наскоро, несколькими размашистыми строчками, пишет записку. Прикрепляет к лапе птицы, и та улетает, нервно трепеща крыльями. Это добавляет градус моего испуга до состояния легкой паники. Я всё ещё робко стою сбоку, слежу за суетой, не решаюсь уйти. Всем не до меня, никто не прогоняет.

- А куда мы в таком случае?

Даже не надеюсь на ответ.