На одном таком сталактите Терехов и засёк первый след спутницы ко льду было приморожено несколько волосков оленьей шерсти, явно оставленных долганским нарядом. Не олени же здесь проходили!

Он не успел подняться до обрыва, когда уловил в «пасти кашалота» некое движение — в свете фонарика будто промелькнула тень. Пытаясь разглядеть её, Терехов забыл об осторожности, поскользнулся и рухнул между ледяных надолбов. Из носа тотчас же потекла кровь. Унимая её снегом, он продолжал светить в «пасть», однако тени от сосулек — «зубов кашалота» — оставались неподвижными.

И всё равно он добрался до «пасти», просунул голову в ледяную решётку и включил фонарик. Алефтину он не увидел — услышал голос:

— Уходи отсюда!

Услышал и обрадовался, хотя сказано это было жёстко и недружелюбно. Причём голос доносился откуда-то снизу, будто из чрева кашалота. Терехов нашёл место, протиснулся между белых сосулек и чуть не рухнул вниз: под ногами оказалась каменная яма, выбитая когда-то водопадом на склоне обрыва. Её наполовину затянуло льдом, и всё равно оставалось значительное пространство, где можно было легко спрятаться. Спутница сидела на дне, словно на троне, и внешне выглядела целой и невредимой — по крайней мере, без бинтов на голове, руках и ногах.

— Ты что, оглох? — спросила она грубо и чужим голосом. — И выключи свет!

Андрей погасил фонарик и уцепился за сосульку, чтобы не сползти вниз. Он не язвил и не хотел сарказма, напротив, обрадовался, что отыскал Алефтину, по крайней мере, живой.

— Это твой портал? — спросил он и сам услышал издевательский тон.

— Да, это мой портал! — тут же словно по зубам получил. — Иди отсюда! И не смей больше приходить!

Он не стал задавать занудных вопросов.

— Сама идти можешь?

— Могу!

— Вылазь, пошли!

— Я никуда не пойду! Уходи.

Терехов уже в который раз вспомнил Репьёва и его слова о невыносимом характере Ланды.

— Тогда объясни, что ты тут делаешь?

Она тоже где-то нахваталась ядовитости, которую изрыгала, когда хотела.

— Если это портал, то жду депортации!

И этот её ответ даже обрадовал, по крайней мере, он говорил о её трезвом уме и здравой памяти.

— Сейчас я тебя сам депортирую.

Он попытался нащупать ногой опору и спуститься, но внизу оказалась пустота.

— Не смей! — прошипела она змеёй. — И не прикасайся ко мне!

— Ты обещала повиноваться!

— Ничего я не обещала! Исчезни с моих глаз!

— Думаешь, я тебя оставлю здесь тихо умирать? — Терехов всё-таки нащупал уступчик, поставил ногу. — Не дождёшься!

И получил чем-то по ноге, похоже, камнем.