А ряженые всадники сделали надрез у горла барана, один, засучив рукава, залез клыкастой пятернёй в его грудную клетку и вырвал сердце на глазах Терехова. Тушу подвесили за ноги к палкам, составленным в пирамиду, и, работая кулаками, содрали шкуру. Потом отрезали голову, вместе с сердцем положили на противень и поставили на верхнюю ступень лестницы, к ногам Андрея.

Всё делали молча, а тут оба поклонились, и один торжественно произнёс:

— Тебе, великий шаман!

Потом они молча вскочили в сёдла и ускакали. И это уже был не подарок Жоры — какое-то ритуальное жертвоприношение. Относительно забоя животных и дикого зверья Терехов особой щепетильностью не страдал: на Ямале охотился на гусей, при случае бил из карабина диких оленей и шкуры снимал сам. Потом строганину из сырого мороженого мяса ел за обе щеки, макая в смесь соли и перца. Теперь же глядел на подвешенную тушу, на умиротворённо-тупую баранью морду, на лилово-красное сердце под ногами и наливался неким брезгливым отвращением.

За всё время работы на плато геодезисты видели несколько отар овец, которых гоняли чабаны-алтайцы из посёлка Беляши. Но никто не приносил баранов, напротив, даже продавать мясо отказывались, когда дипломатичный Сева ходил к ним на переговоры. Не из скупости — из хозяйской рачительности: мол, взрослого барана вам не съесть, испортится на жаре, а молодого жалко, пусть растёт. И сами, имея целое стадо, ели солонину! А сейчас привезли матёрого, жирного, распотрошили и подвесили — режь ломти и жарь, даже коршуны засекли поживу и закружились в небе.

Через час хищники осмелели так, что уже барражировали на бреющем полёте, готовые приземлиться и поклевать свежатинки. Их собралось уже десятка четыре, и иные, самые смелые, сидели на земле поодаль, пугливо осматриваясь и медленно приближаясь к туше. Ещё бы несколько минут — и жертвенный баран стал бы их добычей, но вдруг, словно по сигналу, птицы разом взлетели и бросились врассыпную.

На дороге появился пограничный УАЗ, но почему-то без брезентового верха, по кабриолетному варианту, совсем не для климата осеннего Укока. И сам Репей, сидевший за рулём, тоже оказался ряженым. Одет он был в гимнастёрку времён войны с прицепными погонами, затянут портупеей и в своей фуражечке с зелёным верхом — тоже не по сезону, однако красавец-вояка, словно с картинки соскочил. Мешки под глазами исчезли, улыбка, как у Ивана-царевича.

— Хорошо живёшь, Шаляпин! — кивнул он на освежёванного барана. — Алтайцы, что ли, преподнесли? Уважают! Они знают, кому жертвы приносить... Ну, тогда маринуй шашлыки, великий шаман!

Терехов всё же надеялся, что это Жора раздухарился и прислал алтайцев с дарами, хотел сказать об этом, но промолчал.