У него впереди был вечер с пивом, рыбкой и возможным сексом, и проблемы какой-то мелкой девчонки его вообще не волновали…

Краем глаза он, правда, отслеживал, как она, неизвестно чему кивнув, словно “спасибо” ему сказала, как-то вся сжалась и пошла дальше, в арку, на выход.

Бродяга отогнал от себя мимолетное желание догнать ее беззащитную в полумраке, жалкую фигурку и хотя бы спросить, нужна ли помощь, развернулся обратно, к дворницкой.

Все у нее нормально. У таких кукол не бывает проблем. Наверно, с парнем поссорилась, прибежала к подружке жаловаться на жизнь, а та свалила…

Сейчас она сядет в машину, приедет домой, возьмет мороженое или что они там сейчас берут, чтоб заедать горе, и включит телек. И все у нее будет зашибись. У нее и так все зашибись, просто она этого не понимает еще, красивая глупышка.

А у него, Бродяги, тоже все теперь зашибись, потому что нет решеток на окнах и есть возможность пить пиво и жрать рыбку… И он, в отличие от мелкой глупой девчонки, это понимает.

В арку неожиданно залетел свет далеких автомобильных фар, и Бродяга повернулся, встроенным за столько лет нахождения в опасности спинным радаром ощущая неправильность. Ту самую, что грозит перерасти во что-то не особо хорошее. В будущие проблемы.

Он прищурился на темную арку и машинально поймал выбежавшую прямо на него тонкую фигурку девчонки.

Она, взволнованно, с присвистом дыша, вцепилась пальчиками в ворот его спецовки, задрала подбородок, с мольбой глядя прямо в глаза.

И Бродяга замер, рассматривая ее чистое, белое, нежное лицо. И слезы в огромных глазах. Он почувствовал, как внутри, там, где уже давно ничего не трогало, неожиданно оживилось что-то похожее на сердце… И стукнуло. Несколько раз. Да больно так!

А девчонка, не сводя с него блестящих, полных слез и мольбы глаз, торопливо зашептала:

— Пожалуйста! Пожалуйста… Помогите мне! Помогите, прошу…

И Бродяга обомлел, машинально придерживая ее за талию и слушая, как в груди колотит равномерно сердце…

Позже я никак не могла себе объяснить своего поведения в тот вечер. Что вело меня?

Ведь всю сознательную жизнь я опасалась мужчин.

Здесь, в основном, издержки строгого воспитания, мой папа - мусульманин, чистокровный татарин, и женился на татарке, как это у нас принято, и после смерти мамы взял в дом молодую жену, Алю, тоже татарку, так что отношения с мальчиками строго контролировались всегда. Тем более, что жили мы в большом селе, где все про всех всегда знали. И любая лишняя улыбка запросто перерастала в скорую свадьбу.

Это невероятно странно выглядело, с точки зрения той же Адельки, тоже татарки, но ее родители жили в городе и давали ей куда больше свободы.

А я привыкла, что папа в семье главный, что нельзя ему слово сказать поперек.