Прохор, ты смотри, чтобы никто не бездельничал, — подколол я нашего ворчуна.

Сам же, отряхнув руки от древесной пыли, направился в деревню. Шёл быстрым шагом, мысленно прикидывая, что за дела могли привести сюда отцовского человека. Ничего хорошего, это точно.

У меня во дворе, под той самой раскидистой яблоней, на скамье сидел приказчик — тощий мужик средних лет в потёртом, но чистом кафтане. Из себя вид такой корчил, будто он тут не меньше губернатора, а то и самого царя представляет. Спина прямая, подбородок задран, только глаза при этом отводил — видать, самому неловко за поручение.

Поравнявшись с ним и поздоровавшись достаточно сухо, я уселся напротив. Он достаточно официально, словно указ зачитывал, начал свою речь:

— Егор Андреевич, батюшка ваш, боярин Андрей Петрович крайне недоволен вашими… хм… действиями. Говорит, мол, этот непутёвый сын людей из другой деревни к себе забирает, чем порядки нарушает. Староста из Липовки к нему приходил на днях, жаловался горько. Мол, лучших работников переманивают.

Приказчик помолчал, явно готовясь к самому неприятному:

— Так вот, батюшка ваш строго-настрого передаёт: ещё раз узнает про такие дела — выгонит к чертям собачьим, так и велел передать слово в слово, хоть и бабка ваша, молила его не лезть к вам с наставлениями. Вы уж простите меня, Егор Андреевич, но передал так, как ваш батюшка велел, не смею ничего от себя добавлять.

Я хмыкнул, скрестив руки на груди, и внимательно посмотрел на этого бедолагу. Видать, самому тошно было такие речи произносить, но служба — она служба.

— Значится так, — сказал я, нарочито медленно и внятно, — батюшке моему так и передай, слово в слово. Староста Липовки — тот ещё ворюга и хитрец, как и Игнат был. Почему был? Потому что выгнал я его за воровство и обман, да еще и нападение. Пусть ещё радуется, что живым оставил. Так и скажи отцу моему. А ещё добавь от себя вот что: раз батюшка пустил меня в свободное плавание, дал землю и разрешил самому хозяйничать, то пусть и не контролирует каждый мой шаг. А в гости, если захочет повидаться по-родственному — милости прошу, всегда рад буду. Дом мой всегда открыт для семьи.

Приказчик весь пунцовый от смущения и неловкости торопливо закивал, видимо облегчённый, что обошлось без криков и рукоприкладства:

— Передам, Егор Андреевич, обязательно передам. А вы… того… не серчайте больно на старика. Откланялся почтительно, да и ускакал на своей лошади, поднимая облачко пыли. Машка же, слышавшая весь разговор и стоявшая поодаль, подбежала ко мне, обняла крепко за шею и тихо, с тревогой в голосе сказала:

— Егорушка, а что ж теперь будет-то? Не прогневается ли батенька твой?

Я обнял её покрепче, чувствуя, как дрожат её плечи.

— Всё будет хорошо, солнце моё, — улыбнулся ей ласково и поцеловал в лоб.