«Дедушка домовой озлился?» – мелькнуло в голове.

Анна Рыжая, как была, в тонкой рубахе да сарафане, подбитом льняной куделью, выскочила на крыльцо, услышала тонкий голосок, выпевающий:

– А я и не плачу, – возмущенно ответила Аксиньина дочь, и сердце Анны угомонило рьяный перестук. Чуткий сынок утешал девчушку, пытался развеселить ее, как умел.

– Да что ж вы здесь, на морозе? – запричитала Анна и повела детишек в дом, хотя Феодорушка подняла плач, как котишко из той прибаутки.

Младшая дочь Аксиньи казалась ей раньше спокойной, сонной, немного равнодушной, ежели подобное можно сказать о малой девчушке.

Она не ластилась к матери, принимала как должное добрые слова и подарки. «Балованная» – так про себя, не вслух, звала ее Анна, вспоминая свое безматеринское детство.

Только Феодорушка оказалась иной…

После того как Аксинью увели под белы рученьки в солекамский острог, девчушка точно ополоумела. Она сидела на крыльце часами, днями, глядела на ворота.

«Матушку жду. Скоро придет за мной», – сообщала упрямица всем.

Увести Феодорушку можно было лишь через крики.

Смилостивившись, она возвращалась в хоромы на ночь, а утром, похлебав варева, возвращалась на крылечко. Откуда в этой крохе взялась такая сила, не ведал никто. Ее пытались увести – поднимала крик. Пугали наказанием – упрямилась, молчала.

– Матушка вернется. Конечно, вернется, да не сейчас. Я тотчас позову тебя, сестрица, – уговаривала ее Нютка, но младшая не верила.

Еремеевна причитала, вытирала подолом набегавшие слезы. Анна садилась рядом, приводила сынка и Игнашку, так они вчетвером глядели на ворота.

Противная Лукерья – и та пыталась утешить дитя… Но Феодорушка словно и не нуждалась в сем. «Верните матушку», – казалось, написано было на личике, изрядно исхудавшем за эти дни.

Оттого Анна и забрала Аксиньину дочь на заимку – с надеждою, что забудет она блажь и вернется к жизни, забудет о потере. Мала еще, чтобы долго лелеять горести.

Дети исправно стучали ложками. Они выхлебали горох и отправились спать. Домовой получил свою долю угощения и, кажется, сменил гнев на милость. Рыжая Анна мыла чашки-ложки и ждала, что в избу постучат, спросят, как она поживает, что стряслось да как жить дальше.

Но никто так и не пришел, и Анна, вознося вечернюю благодарственную молитву, просила совета и одобрения.

Надобно ли ей оставаться вдовой Ефима Клещи иль стоит искать нового счастья?

– Говорила я, сколько я говорила… – Нютка повторяла глупые слова, точно могли они что-то изменить. – Уж две седмицы минуло, как матушка там… – Выговорить «в остроге» она и не пыталась. – Дом снизу до верху перетрясли.