Верила, что наветы воеводиной дочки рассыплются в прах. Верила, что имя Степана Строганова, огненными буквами написанное на груди ее, убережет от обвинений. Кто ж захочет связываться с…

– Гошка Заяц сказывал, что заклинаниями ты спасла жизнь его ребенку. – Дьяк перебил мутный поток мыслей. – А ежели с того света вытянуть можешь, то и загубить. И жену его, Ульянку, что померла да приходила к нему, ты угомонила… Рассказывай.

Дьяк глядел на знахарку, и неприкрытое ехидство сквозило в его взоре. Язык Аксиньи заплетался, а разговор все тек и тек. Ушел страх, еще на первом допросе улетел в печную трубу.

На смену ему пришло равнодушие. Аксинья словно забыла, чем может грозить каждое из обвинений, срывавшихся с острого языка худого дьяка. Неохотно отвечала, мечтала о теплой постели и, кажется, тем еще боле раздражала.

Да, есть от чего прийти в ярость. День за днем проводить в плохо топленной избе, вопрошать, ловить за хвост татей, громко кашлять, тереть об кафтан озябшие пальцы… Представилось Аксинье, что может она покорить человека да волю ему свою навязать. Была б ведьмой – и разговор окончили бы еще до полудня.

И дьяк бы давно забыл о ней…

Но он вгрызался в прошлое, перетряхивал через мелкое сито, находил плевела снадобий, исцелений и наветов тех, кто был чрезмерно благодарен еловской знахарке.

Аксинья ушла из губной избы, когда тьма уже гуляла по солекамским улицам. Третьяк насмешливо глядел на нее, но сказать дерзкое не решился. Видно, грезит уже о том дне, когда Аксинью на веревке уведут из хором.

Степан накричал на слугу, в который раз забыв его имя. Запнулся о порог и три раза помянул черта. Потерял письмецо, которое надобно было отправить в Соль Вычегодскую.

Отчего-то вспомнил свою мать – ни лица, ни голоса, ни слов, только мягкость и добрая улыбка.

Что бы она сказала о таком сынке?

Но тот, кто единожды выбрал темное, к свету не поворотится. И старый жених засовывал культю в красный кафтан, натягивал высокие сапоги и раздражал самого себя необыкновенно.

Лешка Лоший вызвался сопровождать его к будущему тестю, явился спозаранку в шубе, подбитой соболями.

– Ишь, вырядился, – проворчал Степан, но тот и ухом не повел.

Осип Козырь приболел.

Он жаловался на «стариковские кости», но гостей принял честь по чести, велел накрыть постный стол и налить кваса в высокие ендовы.

Разговор тек вяло, неохотно. Каждый из собеседников занят был своими думами. За окном вечерело, свечи не могли разогнать зимнюю тьму. Козырь скоро захрапел, откинувшись на спинку стула, заведенного по иноземному образцу.

– Пора и честь знать, – тихо сказал Степан, но Лешка возмущенно замотал головой.

– Вишь, спит он, да крепким сном. Ты с невестушкой-то своей и поговори.