Так что выхаживала меня прислуга – заботливые руки Лины и других служанок были единственным утешением в этом одиночестве.

Болезнь ушла на третий день. Я больше не температурила и даже смогла встать с постели, хотя ноги подкашивались от слабости. С трудом доползла до уборной – каждый шаг давался мне с огромным усилием. Но я была полна решимости вернуть себе хотя бы часть прежней жизни. Сил было мало, но на ногах я всё же держалась.

Завтрак в тот день подали на подносе с синей каёмкой: бульон дымился ароматом петрушки, а хлебные ломти, подрумяненные на сковороде, хрустели.

Потом – мытье, которого я так жаждала.

Ванна оказалась спасением – чугунный чан наполнили водой, в которую бросили горсть соли и лепестки сушёной розы. Горячая жидкость обожгла кожу, но через мгновение мышцы расслабились, будто распутывая узлы. Лина поливала мне спину из ковша, а я смотрела, как пар поднимается к потолку, сливаясь с тенями.

После этого я уселась в кресло у окна, завернувшись в плед из козьей шерсти, и посмотрела наружу. Весенний день развернулся передо мной во всей красе: яркое солнце освещало зелёные поляны вокруг замка, а нежные цветы распускались под его теплом. Птицы весело щебетали на ветках деревьев; их мелодии напоминали о том, что жизнь продолжается вне этих стен. Воробьи дрались за ветку сирени, рассыпая фиолетовые лепестки.

Я наблюдала за тем, как ветер играл с травами и цветами – они покачивались в такт его нежным порывам. В душе что-то трепетало: надежда? Или просто желание вернуться к нормальной жизни? Я чувствовала себя обновлённой после болезни – словно весеннее солнце прогнало тьму из моего сердца.

Я больше не страдала из-за мыслей о Ричарде. Он воспринимался как давнее прошлое, надежно похороненное в моем сердце под грузом повседневных дел.

Совсем скоро я настолько окрепла, что смогла встретиться с Дирком в гостиной на первом этаже, чтобы обговорить нужды имения.

Старая комната встретила нас запахом воска и старого дерева. Солнечный свет пробивался сквозь пыльные шторы, оставляя золотистые полосы на потёртом ковре с узором в виде переплетённых листьев. Я сидела в кресле с высокой спинкой, подложив под поясницу подушку, вышитую синими птицами. На столе между мной и Дирком стоял поднос с чайником из потускневшего серебра и двумя глиняными кружками – одна с трещиной по краю.

Дирк, сгорбившись на краешке стула, вертел в руках кожаный кошелёк с медными заклёпками. Его холщовая рубаха была закатана по локоть, открывая загорелые руки в царапинах от ежедневной работы. Сапоги, покрытые подсохшей грязью, оставили комья на половицах, но я сделала вид, что не заметила.

– Колодцы высохли, – повторил он, кивнув в сторону окна, за которым виднелись далёкие крыши деревни.