Может, тебе стоит полететь в Москву одному? Решить все важные вопросы, а уж потом…

— Даже не начинай, — звякнул вилкой, — на расстоянии у нас ничего не выйдет.

— Ну, мы же условились, с Пашей ты спокойно можешь общаться.

— А с тобой? — уставился на нее тяжелым взглядом.

— Со мной не обязательно, — произнесла так сухо, что у Соколова следом пересохло в горле.

— Опять за своё? Опять хочешь, чтобы я упрашивал?

— Нет, не хочу, — посмотрела ему в глаза.

— Я сомневаюсь, что смогу испытать к тебе нечто большее, чем есть сейчас.

— И что же есть сейчас? — а по спине побежал противный холодок, таких слов он не ожидал.

— Не важно… — поспешила вернуться к столешнице, где ее дожидался хлеб.

— О нет. Раз уж сказала А, говори и Б, — встал за спиной.

— Ну, коль так просишь, — произнесла на выдохе, — четыре с половиной года назад я тебя любила, Жень. Можно сказать, болела тобой. Как маленький пёсик, который переминается с лапки на лапку, машет хвостиком, поскуливает в надежде, что хозяин его погладит. Но когда всё случилось, я похоронила свою любовь к тебе, живьем закопала. И вот она задыхалась, умирала медленно, мучительно.

И однажды стихла. Больше её нет … той любви. Все эти дни я думала, как поступить правильно. В первую очередь для Пашки. Наверно, правильнее будет просто оставить все как есть. Ты будешь с ним общаться, если хочешь, а я… я не буду мешать.

— Нет, — кое-как выдавил из себя, — я не согласен. Нихрена это не правильно, — развернул Лизу к себе лицом, — нихрена. Если бы твои чувства реально задохнулись в той метафорической могилке, то не было бы всего, что уже успело между нами произойти. Ты сейчас, то ли обманываешь себя, то ли уговариваешь.

— Нам будет слишком сложно вместе. Скорее всего, ничего не выйдет. А для Паши наши споры выйдут в итоге боком. Ты бескомпромиссный, я тоже упрямая.

— В общем, — буквально дырку в ней прожег взглядом темных глаз, — мы полетим в Москву. Через два дня. Думаю, тебе хватит времени собраться. И всё! Всё, Лиза! — чуть ли не прорычал. — Больше никаких размышлений, они тебе идут во вред. Поняла?

— Поняла? — угрожающе навис.

— Да, — аж голову вжала в плечи, — но отец…

— Вот и отлично. А Семена Аркадьевича я беру на себя.

Ишь ты, любовь она похоронила, закопала живьем.

Ей бы с таким талантом сочинительства книги писать.

— Нет, Евгений Федорыч, — уверенно мотнул головой Семён. — Я с вами не поеду. И не уговаривай. Лиза уже пыталась утром, кое-как отбился. Теперь ты… Вам и без меня будет, какие вопросы решать.

— У вас это семейное что ли? — нахмурился, руки сложил на груди. — Что за детское упрямство?

— Мой дом здесь. Когда-то этот лес спас меня, уберег от бутылки, к которой уже было руки тянулись.

— Так, давайте не насовсем, если не хотите бросать дом.