Может, он прав в своем нежелании влезать в чужую интимную жизнь? Какая теперь разница, с кем спал мой брат, если его самого в живых уже нет.

– Иди спать, Аленька, – мягко сказал муж, дотянувшись рукой до моей руки и сжав ее. – Ты бледная совсем, глаза ввалились. Голова болит?

– Очень, – еле выдавила я, и Сашка мгновенно отреагировал, вскочил и бережно подхватил на руки:

– Идем, я тебя уложу.

Я уцепилась за его шею и прижалась носом к ключице. Сейчас уложит меня, помассирует с маслом две точки за ушами, и боль отступит. Он когда-то изучал техники точечного массажа, мотивируя интерес, как всегда, какими-то военными хитростями ниндзя, умевших ударом в болевую точку убивать мгновенно – либо так, что человек умирал только спустя время. Я как-то спросила, пробовал ли он когда-то сам такой способ, но Сашка только покачал головой:

– Аленька, это сложное искусство, которому обучались годами и которое нельзя постичь походя, из праздного любопытства, не говоря уже о том, чтобы применить когда-то без нужды и практики.

Не знаю, как насчет убийства, но лечебную технику он освоил в полном объеме и часто практиковал на мне, спасая от мигреней, которые не снимались порой даже таблетками.

Сквозь пелену неглубокого сна я слышала рядом ровное дыхание мужа, и оно давало ощущение надежности и полной защищенности. Вот он лежит рядом со мной – значит, я в безопасности, со мной ничего плохого не случится.

На похоронах брата я не была – как, собственно, и вообще никто. Их просто не было, похорон. Папа распорядился кремировать тело Семена и вдвоем с телохранителем Борисом увез урну на кладбище и захоронил в той же оградке, где лежал Слава. Больше ничего – ни слов, ни речей, ни даже простых поминок дома. Вечером все шло как обычно – ужин втроем, и ни единого упоминания о Семене, как будто его и вовсе не было. Да, мой папа всегда был человеком слова – приняв решение, отрезал навсегда. Но даже Акела, которому я все рассказала о причинах ссоры отца и брата, считал, что папа поступил слишком круто.

В доме стало как-то совсем тихо. И Галя, и я, и даже отец ходили хмурые и подавленные, почти не общались и собирались только за ужином. Акела не комментировал, но вечером, лежа в постели, часто обнимал меня за плечи и тихо спрашивал:

– Тебе тяжело, малышка?

– Да, – честно признавалась я, прижимаясь к мужу всем телом. – Так тяжело, как прежде никогда не было. Как будто сверху могильная плита лежит и давит, давит... а я бьюсь под ней и не могу, нет сил...

Он гладил меня по голове, по плечам, поднимал на руки и носил по комнате, как маленькую. Мне не становилось легче, наоборот – чувство опасности, нависшее над семьей, все сильнее сжимало меня в тиски, так, что казалось – еще чуть-чуть, и я задохнусь.