Он прочитал только первые строчки и, оглядев нас пустыми глазами, пошел, качаясь, как пьяный.

— Что случилось? — догнал его фельдшер Бульба.

— Сын… Васька. Его же только в апреле забрали.

Федор Бульба совал Матвею какие-то таблетки и объяснял нам:

— Давление скакнуло. Как бы сердце не того…

— Не надо таблеток. Дай спирту.

Бульба помялся, вопросительно глянул на Тимаря.

— Налей сто граммов, — сказал майор. — Хуже не будет. Оттянет кровь от сердца.

Два дня Матвей Осин пил в своей комнатушке. К стене была пришпилена семейная фотография, сделанная еще до войны. Матвей в вязаном свитере, жена, широкоскулая некрасивая женщина, двое девчонок-малявок и похожий на отца паренек в форме ученика ФЗУ. На третий день я пошел к своему помощнику:

— Приходи в себя. Тебя утром Николай Егорович спрашивал. Пополнение получаем, работать некому…

— Приду, — вяло согласился Матвей. — Вот еще сто граммов приму…

— Брейся, умывайся, и через час я тебя жду. Это — приказ.

— Приказ… ни хрена ты, Слава, не понимаешь. Такая же сопля, как мой Васька. Он ведь танкистом был. Осталась от него кучка углей. Могилы даже, наверное, нет…

— Направим запрос, где похоронен. Все, очухивайся, Матвей. У тебя жена, две дочери остались.

Матвей Поликарпович Осин приходил в себя тяжело. Наверное, мне трудно было его понять. Я не терял сына. Мне это еще предстояло через много лет на другой войне.

Люди поступали быстро. Под конвоем, почти каждый день. Пока входил в форму помкомвзвода, мне хорошо помогал Иван Шестаков. Он крепко закрутил дисциплину, его отделение отличалось слаженностью и внешним видом. Второй командир отделения Егор Луза был помягче характером, но тоже добросовестным сержантом. Фамилия его иногда становилась предметом шуток за спиной:

— Давеча шли, луза мелкая, а грязь зыдкая.

Егору пытались приклеить кличку Лужа, но она не прижилась. Сержант имел орден и нашивку за тяжелое ранение, успел повоевать. Хорошо разбирался в оружии, и в нашем, и в трофейном. Когда у кого-то из офицеров заедал довольно сложный затвор «парабеллума», шли к сержанту Лузе.

— Пулеметы у немца гожие, — передразнивали иногда бойцы Егора. — Так ведь, товарищ сержант?

Хвалить при всех вражеское оружие не полагалось. Можно было нарваться на неприятность со стороны бдительного агитатора Бутова, который, впрочем, сам щеголял с трофейным «парабеллумом».

— Гожие, — соглашался бывший минометчик. Он не любил кривить душой и признавал, что МГ-42 — пулемет серьезный. — Но и у нас станковый «горюнов» не хуже. Скорострельность почти 800 пуль в минуту и вес на 20 килограммов легче, чем у «максима», а лента металлическая.

«Горюновых» в войсках еще было мало, однако Егор отлично знал этот пулемет. Подробно рассказывал о его особенностях.