Тысячи глаз устремлены на нее. Люди на трибунах вытягивают шеи, чтобы получше рассмотреть происходящее на поле. Когда Мариам подают руку, чтобы помочь сойти с машины, ропот пробегает по толпе. Громкоговоритель объявляет ее преступление. Наверное, публика качает головами, щелкает языками. Но Мариам смотрит себе под ноги и не видит, одобряют ее или осуждают. Да это и неважно.

Когда ее увозили из тюрьмы, она боялась, что опозорится, будет кричать, блевать, обмочится, – да мало ли что бывает с человеком в последние земные минуты. Но тело ее не подвело, она сама спустилась с грузовика на поле, и талибам не пришлось тащить ее волоком.

Стоит ей подумать о Залмае-безотцовщине, как душу пронизывает жгучая боль и ноги сами перестают спотыкаться.

Человек с автоматом велит ей идти к южной стойке футбольных ворот. Толпа замирает в ожидании – Мариам чувствует это. Она смотрит себе под ноги – на свою тень, за которой неотступно следует тень палача.

Жизнь не щадила ее – хотя были и счастливые минуты. Все равно хочется пожить еще, хоть раз повидать Лейлу, услышать ее смех, попить вместе чаю с халвой. Азиза! Мариам не суждено красить ей пальчики хной перед свадьбой (вот ведь красавица будет, когда вырастет), не суждено играть с ее детьми.

И состариться Мариам не суждено.

У самой стойки ворот ей велят остановиться. Сквозь сетку бурки видна тень рук, сжимающая тень автомата.

Ах, как хочется жить!

Мариам закрывает глаза – и вдруг все печали оставляют ее, душу охватывает странное спокойствие, даже умиротворенность. Вот она появилась на свет – харами, нежеланный ребенок, досадное недоразумение, сорная трава. И вот земное существование кончено.

Она любила, и ее любили, она была кому-то нужна, была подругой, защитницей, матерью. О ней останется память.

Все могло быть куда хуже.

Жизнь прошла не зря.

– Нагнись. Смотри вниз.

Мариам послушно исполняет приказание. В последний раз.

У Тарика случаются ужасные головные боли.

Бывает, Лейла проснется ночью, а Тарик катается по кровати, сжимается в комок, натягивает майку на голову. Голова у него начала болеть еще в лагере Насир Бах, а в тюрьме стало только хуже. Порой его рвет от боли, он слепнет на один глаз.

– Словно мясницкий нож вонзается в висок и проковыривает дыру в мозгу.

Потом боль вроде отпускает и нож втыкается в другой висок. Во рту даже отдает железом.

Лейла встает, смачивает водой полотенце и кладет ему на лоб. Помогает. Белые пилюли, которые Тарику прописал доктор Саида, тоже помогают. Но случаются такие ночи, когда остается только схватиться за виски и стонать. Тогда Лейла садится рядом, гладит Тарика по голове, держит за руку, и обручальное кольцо холодит ей пальцы.

Они поженились в тот же день, когда прибыли в Мури.