Еще у калитки, захлебываясь слезами, Лейла поведала, какие вести дошли до нее о судьбе Тарика и его родителей. Он только головой покачал. И сейчас она желала знать, что с ними случилось на самом деле.

– Родители умерли, – печально произнес Тарик.

– Ой, извини. Мои соболезнования.

– Вот так. Не будем об этом. – Он вытащил из кармана сверток и протянул ей: – Держи. Это тебе от Алены с наилучшими пожеланиями.

Внутри оказался кусок сыра, обернутый в пластик.

– Алена. Красивое имя. – Лейла постаралась, чтобы голос не дрожал. – Твоя жена?

– Моя коза. – Он выжидательно улыбнулся: вспомнит или нет?

Ну конечно.

Так звали дочку капитана, влюбленную в первого помощника, в том советском фильме, который они с Тариком смотрели в день окончательного вывода советских танков и военной техники из Кабула. На Тарике еще была смешная меховая шапка с ушами.

– Мне пришлось вбить в землю кол и привязать ее. И поставить вокруг изгородь. От волков. У подножия гор, где я живу, совсем рядом (и полукилометра не будет) лесок. Ели, пихты, немножко кедра. Вообще-то они из лесу носа не высовывают, волки-то. Но представь себе, пасется коза, блеет, охраны никакой… Искушение для хищников.

Пришлось принимать меры.

– И твоей козе тоже? Алене-то?

Своей шуткой Лейла хотела перевести разговор немного в другую плоскость, ей было крайне интересно, кто еще, кроме Тарика, очень не хочет, чтобы козу съели волки.

Но Тарик лишь кивнул в ответ. Молча. – Твои родители тоже… Сочувствую.

– Значит, ты слышал.

– Я тут поговорил с соседями… – Тарик вдруг осекся. (Что они ему такое сказали?) – Знакомых никого не осталось. Все новые лица.

– Все уехали. Из старожилов точно никого нет.

– И я не узнаю.

Хоть никуда отсюда и не уезжала.

– А у мамы новый друг, – объявил Залмай после ужина. Тарик давно ушел. – Мужчина.

– Да что ты? – оживился Рашид. – Нука, ну-ка…

Тарик попросил разрешения закурить.

– Некоторое время мы жили в лагере беженцев Насир Бах. – Тарик стряхнул пепел в блюдце. – Когда мы туда прибыли, в лагере уже проживало шестьдесят тысяч афганцев. Нам повезло, лагерь, был далеко не самый плохой. Во времена холодной войны, наверное, считался образцовым. Запад всегда мог сказать: мы не только поставляем Афганистану оружие, смотрите, как мы обустроили несчастных.

Но Советы ушли, интерес к нам пропал, Маргарет Тэтчер больше не приезжала, финансирование сократилось. Потом советская империя рухнула, и мы стали Западу не нужны. Насир Бах сейчас – это палатки, пыль и выгребные ямы. Нам выдали палку и кусок брезента: стройте себе шатер.

Мне кажется, там все было коричневое. Палатки. Люди. Собаки. Овсяная каша. И дерево без листьев, на которое я забирался каждый день. Целый муравейник открывался передо мной. Старики грели на солнышке свои язвы.