Только я всё ещё хорошо помнил, как увидел её впервые лежащей в отдельной палате неонатологического отделения частной клиники. В тот день, глядя на неё, опутанную множеством трубочек, я представить себе не мог, что спустя почти девятнадцать лет она будет стоять вот так напротив меня и ждать. Ждать, чёрт возьми, ответы на вопросы, задавать которые ей, возможно, действительно не стоило.

— По большому счёту, — я взял её за руку и повёл к ступенькам, — то, что сейчас происходит в Грате и убийство твоих родителей – звенья одной цепи.

Сути она не уловила, но вряд ли стоило её за это винить.

Повзрослевшая, она всё ещё была всего лишь девчонкой. Я помнил себя в восемнадцать – море амбиций и максимализма при совершенном незнании того, как этим пользоваться. Возраст, когда кажется, что ты можешь всё в то время, когда это совсем не так.

— Я не понимаю тебя, — мы сошли со ступеней.

Я хмыкнул. В свои восемнадцать я, вероятно, не сумел бы признаться в этом. Потому что, чтобы признаться в собственном незнании или неумении, нужна определённая смелость и мудрость.

— Как тебе известно, отец твой был видным политиком, — продолжил, ведя её в сад, в тень деревьев, где и сам любил прогуливаться, когда представлялась такая возможность.

– Он хотел изменить многое. Вероятно, на тот момент даже больше, чем следовало бы.

— Всё равно не понимаю, — качнула она головой, и солнце заиграло в её густых тёмных волосах.

— Эдуард занимался разработкой законопроекта об ужесточении мер контроля и наказания за вовлечение несовершеннолетних в сферу оказания интимных услуг. Проще говоря, девочка, твой отец хотел пересажать торговцев детством. А ты сама должна понимать, какие это деньги.

Это грязный бизнес. Грязный и очень прибыльный.

Она шла рядом молча. Слушала меня, не перебивая, как будто в момент этот её собственные мысли тесно переплетались с моими словами, и она не спешила переходить к самой сути, боясь упустить нечто важное, скрытое между слов. При всей её импульсивности, это всегда было её отличительной чертой – умение слушать тогда, когда это действительно имеет значимость. Нередко воспитательницы из пансионата жаловались мне на то, что она недостаточно усидчива, порой даже легкомысленна в отношении к занятиям.

Но я всегда замечал, как, стоило нам заговорить о том, что было ей интересно, она становилась до предела собранной.

— Мой дядя, как понимаю, находился по ту сторону баррикад? – наконец спросила она.

Мы оказались в тенистой прохладе растущих на территории сосен, и нас окружил запах нагретой солнцем хвои. Под ноги мне попалась старая шишка, хруст ветки прозвучал одновременно с начавшей счёт чьей-то жизни кукушки. Ненадолго я задумался над её вопросом.

— Можно сказать и так, — всё-таки проговорил я.