Прямо, с вызовом и решительностью, возможно такой же, какая текла с кровью в венах моего отца.

— А зачем же? – так же мне в глаза.

— Чтобы получить ответы от тебя. Прежде всего за этим.

— А что потом? – ухмылка в уголке рта, едва заметный прищур и лучики мелких морщинок возле глаз, выдающие тот самый опыт и мудрость, которых у меня ещё, увы, не было.

— Потом… Потом, может быть, я скажу да.

— И какие ответы тебе нужны? – он пошёл вперёд, к деревянным ступеням, ведущим на веранду.

— Расскажи мне всё, что ты знаешь обо мне, Борис. Обо мне и о моей семье. Я хочу знать всё о своём прошлом.

Хочу знать, кто я и почему всё именно так, как есть. Кто я и откуда.

— Тебе действительно это нужно? – он остановился возле ступеней. Я поднялась наверх и только после, повернувшись к нему, ответила, глядя сверху вниз:

На несколько минут Борис оставил меня на веранде одну, теперь же вернулся, держа в руках квадратную книгу в кожаном переплёте. Книгу… Нет, это была не книга. Скорее фотоальбом. В реальной жизни таких я никогда не видела, только в старых фильмах, да и то раза два-три, не больше.

Положив его рядом с моей чашкой, Борис присел напротив.

Не спеша отвечать, смотрел на меня, и я снова не до конца понимала, что он пытается высмотреть. Дожидаться каких-либо слов я не стала. Отпила глоток кофе и отодвинула чашку в сторону. Коснулась переплёта. В правом нижнем уголке были выдавлены инициалы, кожа казалась мягкой, почти бархатистой и тёплой.

Мне вдруг стало страшно. Появилось ощущение, что передо мной не альбом со снимками, а ящик Пандоры.

— Если не уверена, что тебе это действительно нужно, не стоит начинать, — заметив мою нерешительность, выговорил Борис.

Он всегда видел людей насквозь. Даже тех, с кем не общался тесно. Помню, как однажды он приехал в пансионат. Было время завтрака, и мы сидели за общим столом, негромко переговариваясь между собой, потому что откровенно болтать во время еды было не позволено. Вошёл Борис неожиданно, коротко поздоровался с воспитательницей и присел на свободное место, распорядившись перед этим, чтобы ему подали то же, что было приготовлено для нас. Овсяная каша, хлеб с ломтиком твёрдого сыра, травяной чай… Воспитательница замешкалась всего на секунду, однако этого было достаточно.

Молча он поднялся и приказал проводить его в кухню. Что именно было дальше, точно я не знаю. Но ни двух воспитательниц, отвечающих за порядок на кухне, ни прежнюю повариху я больше в пансионате не видела, только уже на следующий день поданная нам каша пахла свежим молоком, а лежащий на свежем ржаном хлебе кусочек сыра стал чуть ли не в два раза больше.

Только на этот раз Борис ошибся. Моя нерешительность никак не была связана с уверенностью, хочу я знать или нет. Примитивный страх.