Я сам общаюсь с довольно обеспеченными людьми, некоторые из которых ворочают миллионами и совсем не в наших «деревянных». По некоторым так сходу и не сказать, что у них парочка дорогих тачек в гараже, купленных просто по приколу, а любовницы живут в элитных новостройках. Кичатся деньгами обычно те, у кого понты выше доходов. И я с такими товарищами предпочитаю выдерживать режим «нерукопожатых отношений».

— Все, что есть у моих родителей — папа заработал сам. Никого не обманывая, ничего не воруя. У него просто чутье, когда, как и сколько.

Она нарочно немного меняет голос, чтобы было понятно, что цитирует отца, а не говорит отсебятину.

— Я живу на то, что зарабатываю сама. Мне больше не нужно. А машина и квартира в Москве… Просто возможность изменить окружение.

Этот «Порше» я уже видел на парковке в доме, где она снимает квартиру.

Ну или это ее квартира. Одна из.

— Я правда снимаю ту квартиру, в которой живу, — снова виновато улыбается Очкарик. Я что ли вслух это произнес или ход моих мыслей настолько очевиден? — Родители купили квартиру, но мне хочется самой. Считай, что это тщеславие: хочу, чтобы родители мной гордились. Хотя бы в чем–то.

Пока мы стоим на перекресте, отвлекаюсь от дороги и поворачиваюсь к жене.

Ее голова лежит на спинке сиденья, от подтаявшего снега волосы стали немного влажными и смешно распушились. Мне не хватает на ней тех больших круглых очков. И улыбки тоже не хватает. И почему–то вспоминаю, как она в наушниках ходила их угла в угол, изредка чуть ли не пританцовывая и что–то бормоча себе под нос. И как потом с горящими глазами рассказывала, что у нее родилась идея для новой книги.

Даже не знаю, стоит ли говорить, что за этот месяц я дважды прочел ее дилогию. Первый раз просто «проглотил», второй — просто чтобы выписывать цитаты и представлять, о чем она думала, когда ее героиня рубила головы кровожадным демонам, а ее спутник–полудракон травил пьяные анекдоты.

Да, возможно, это не памятник литературы. И даже не первая десятка лучшего отечественного фэнтези, но это — отличная история, в которой есть и смех, и слезы, и какие–то очень правильные глубокие мысли.

— Госпожа Воскресенская–Сталь, — осторожно щелкаю ее по носу, и она смешно, как мышь, морщится. — Я очень тобой горжусь.

— Правда? — с каким–то тихим отчаянием переспрашивает Йени.

Всегда этот вопрос. Всегда какое–то недоверие и это неприятно царапает где–то внутри. Но я понимаю, почему она такая, почему хочет дважды услышать, что для кого–то — важная и особенная, лучше, чем другие.

— Правда, малыш. — хоть обычно я не повторяю то. что и так сказал от души. Она прикрывает рот рукой и хлопает влажными от слез ресницами.

— Я… очень соскучилась, — еле–еле, шепотом, через пальцы.