Чирк – и готово. Прямо как в кино.

Игорь глубоко затянулся, а потом раскинул руки крестом и погрузил ладони в песок, закапывая их все глубже. Сначала песок был горячим, потом просто теплым, а под конец, когда пальцам стало уже невмоготу преодолевать его неподатливую, слежавшуюся, спрессованную собственным весом плотность, – прохладным и влажным, как компресс, который кладут на лоб температурящему больному.

"Хорошо", – подумал Игорь и, повернув ладони кверху, чуть согнув пальцы, наподобие ковша экскаватора, медленно поднял руки. Песок струйками потек между пальцами, ложась аккуратными конусами.

Вскоре он вытек весь, но кое-что в руках у Игоря Чебышева осталось: в правой ладони, как оказалось, он держал выбеленную временем и непогодой персиковую косточку, а в левой, как младенец в колыбели, уютно устроился бычок – мятый окурок, пожелтевший и сморщенный, как стариковский член.

Почувствовав, что в ладонях у него что-то есть, Чебышев приоткрыл глаза, приподнял голову и осмотрел добычу.

– Мать твою, – сказал он, стряхнул с ладоней дрянь и брезгливо вытер их о песок.

Настроение испортилось, проснувшийся было патриотизм, пускай себе и шутовской, пляжный, улетучился, и Чебышевым снова овладело тоскливое раздражение. Какого дьявола они тут делают? Можно подумать, им заняться больше нечем! "Так надо", – было ему сказано, когда он предпринял осторожную попытку узнать, какого дьявола он должен убивать самое горячее во всех отношениях времечко, валяясь на грязном пригородном пляже кверху брюхом. "Так надо" – хорошее объяснение, если его дают пятилетнему карапузу, который не хочет ложиться спать или, к примеру, отказывается жрать овсяную кашу.

Но для взрослого человека оно не годится, потому что ни хрена не объясняет. Так говорят тузы, когда хотят заткнуть рот своим шестеркам, которые задают слишком много вопросов. А Игорь Чебышев – не шестерка. Без него, Игоря, из этой затеи никогда ничего бы не вышло, и кто, как не он, имеет право быть в курсе всех нюансов? А ему говорят: "Так надо" – и, чтобы он поступил именно так, как надо, а не как-нибудь иначе, приставляют к нему Буру в качестве пастуха. Вернее, пастушьей овчарки...

На заднем плане этих раздраженных, окрашенных нарастающей тревогой размышлений то и дело воздвигалось, подобно мрачной грозовой туче, воспоминание о сломавшейся иголке. Использованный шприц Игорь украдкой выбросил в мусорную урну в центре города; кажется, все прошло гладко, все было шито-крыто, хотя... Сколько времени-то прошло? То-то и оно, что всего ничего – какие-то несчастные сутки. Для громоздкой и неповоротливой машины правосудия сутки – ничто.