Мне даже драться не приходилось, и я всегда бежал от насилия, считая его пережитком прошлого в наш просвещённый цивилизованный век. Потом я узнал, что просвещение и цивилизованность не панацея, войны, бунты, беспорядки – они могут случиться когда угодно и где угодно… Точнее, там, где их раздувают, а власти не могут или не хотят гасить огонь. Я видел потоки крови на улицах городов, которые ещё вчера были мирными и сонными. Я видел, как искусно стравливают людей друг с другом. Я видел, понимал происходящее, но оставался вне насилия.

Потом я придумал страшное оружие, но говорил себе, что сделал это только ради того, чтобы спасти себя и друзей от верной смерти. Я не лгал себе – всё было именно так: я спасался сам и спасал друзей. Но мне было жаль тех, кого убивали мои ракеты. Я не мог избавиться от ощущения вины за их смерти, и теперь понимаю почему – потому что в моей жизни не было ничего действительно важного, того, что важнее моей собственной жизни. Теперь в моей жизни есть это – очень важное, бесконечно дорогое и ценное, находящееся вне меня. И я понял, почему мессер отправился тогда в Загратшлосс, встал против вооружённых до зубов головорезов, жаждавших его крови, а потом прикрывал нас, болтаясь в «корзине грешника» – один против десятка аэропланов. Не потому, что он герой, а потому, что ему было кого защищать вне его самого. У мессера было нечто такое, по сравнению с чем его собственная жизнь в его глазах перестала иметь ценность. Теперь это важное и немыслимо дорогое есть у меня, и когда будет нужно, Аурелия, я стану защищать тебя всеми доступными мне средствами, без сомнений, без раздумий, с максимальной эффективностью, а если нужно – с жестокостью. И буду считать себя правым.

Несколько мгновений ведьма молчала, продолжая смотреть алхимику в глаза, а затем прошептала:

– Ты… ты скажешь почему?

– Потому что я тебя люблю, – ответил Мерса.

– А я… – Аурелия всхлипнула. – А я… я… мне кажется… я уверена, что люблю тебя.

– Надеюсь, новости не самые плохие?

– Никаких плохих новостей, капитан, Добрый Маркус хранит «Амуш», и все духи Герметикона ему помогают.

Как в голове шифбетрибсмейстера уживалась верность классическому олгеменизму и вера во всех придуманных в Герметиконе духов, понять не мог никто. А спрашивать перестали много лет назад, потому что внятного ответа от Бедокура всё равно было не добиться, а излишне навязчивых вопрошателей Чира обещал проклясть каким-нибудь луегарским словом, что из уст массивного здоровяка звучало небезопасно.