– Полюбили американца, а спали с Вольновичем?

– Я никакого Вольновича не знаю.

Волков выключил магнитофон:

– Послушай, тварь, у меня нет времени смотреть спектакль, который ты начала разыгрывать. На кассете с записью интимных сцен Марины Строковой твои пальчики. На пакете с париком ты тоже наследила. В постели Вольновича твои, сучка, великолепные волосики. Что ты мне здесь казанскую сироту выказываешь. Любой суд по этим уликам признает тебя виновной в убийстве Геннадия. Единственно, чем ты, шлюха, можешь себе помочь, так это раскаянием и желанием сотрудничать со следствием.

– Не наезжай. Микоэл меня отсюда вытащит. Он конгрессмен! Вы все американцам жопу лижите. Думаешь, наверху из-за меня будут с Америкой лаяться? Утретесь, понял.

– Твой американец уже написал объяснительную записку. Я специально для нашего разговора снял копию. Можешь ознакомиться. Если не понимаешь по-английски, там есть перевод. – И Волков протянул подследственной два листа. Та быстро пробежала текст, бросила листки на стол и уставилась в пол:

– Он у меня еще получит, мразь…

– Ты сказала – мразь? – переспросил Волков: – А как ты себе, сучка, представляла реакцию любовника? Он человек женатый. Ему связь с русской девицей, да еще и преступницей, афишировать ни к чему. Ты ему и так подгадила.

– Мразь, – повторила Хлебникова.

– Он иностранец, с ним свои разберутся. О себе думай, дебилка.

– Сам дебил. Я о себе и думаю, поэтому ничего не скажу. – Хлебникова перестала изображать скромницу и уселась на стул, широко расставив ноги. – Не хочу тебе помогать. Ты считаешь меня убийцей, на здоровье. Я никого не убивала и Вольновича в глаза не видела."

"Волков вышел из-за стола, взял стул и, подсев к девушке, сменил тон:

– Я тебя, Маша, понимаю, и если, честно, даже сочувствую.

Лицо Сенаторши посерело от злости:

– Ты сочувствуешь? Вы все кобели одинаковые. Видите смазливую девчонку, вам бы ее трахнуть – и все мысли. А я человек, и жить хочу по-человечески.

– Согласен, Машенька. Хорошенькие женщины вызывают у мужчин желание. Но не все хорошенькие женщины становятся шлюхами, – нежно заметил Тимофей.

– Почему ты называешь меня шлюхой? Не смей меня оскорблять! – взвизгнула Хлебникова.

Тимофей поднялся и, переставив стул на место, снова уселся за стол.

– Ты дрянь и шлюха. Потому что спала с лесбиянкой Капустой за крышу над головой, с американцем за деньги, а любила Вольновича. Любила и пристрелила за пленку. Как тебя, сучка, после этого называть?

– Я не знаю никакого Вольновича!

– Ты не спросила, как молодца зовут, перед тем как лечь к нему в койку? Хватит трепаться. С Геной ты училась в одной школе. Мне твоя мама все рассказала.

– Дура, – злобно бросила Сенаторша.

– Нельзя так про мать.

– Можно.