Придумал версию, будто мать у него полячка, оттого и акцент. Версия пригодилась – учет заключенных все же велся.

Потянулись монотонные дни, из которых формировались недели и месяцы. Порой он удивлялся, почему все еще жив. Узники гибли десятками и сотнями – в основном от испарений ядовитых веществ. Завод уже существовал, требовалось пристроить к нему новый цех. Он занимал огромную территорию. Заключенные заливали бетоном полы, весь день дышали цементной пылью и вечером, едва живые, добредали до бараков. Охрана особо не зверствовала, заключенных кормили – руководство германской промышленности требовало сдать объект в сжатые сроки.

Павел замкнулся, работал, старался быть как все, сливался с безликой массой. В каждом бараке жило по полсотни человек. Кто-то умирал от «профессиональных» болезней, многие гибли в результате несчастных случаев.

Ряды заключенных пополнялись. Мысли о побеге порой возникали, но… объекты тщательно охранялись. Рядом трудился полный интернационал: поляк Тадеуш, француз Жан-Поль, голландцы Ханнес и Фрерик, белокурый парень из Прибалтики по имени Гуннар. Фамилии никто не спрашивал, это мало интересовало.

Кто такие, откуда прибыли, почему оказались в концлагере, отношение к раскладу сил на политической арене – все это тоже никого не волновало. Народ старался выжить и сохранить хотя бы относительную ясность ума. Когда заканчивались жизненные силы, человек ломался, думал о смерти и в итоге находил ее – возможностей убить себя было предостаточно.

Случались приступы откровения: люди говорили о себе, о своей семье, о том, как жили до войны. Павел слушал, но самому сказать было нечего. Если что-нибудь и сообщал, то скупо: сам из Портсмута, есть такой городишко в старой доброй Британии – некогда владычице морей.

Мать приехала из Восточной Европы, отец – потомственный англосакс, капитан рыболовецкого судна. Он намеренно заикался, коверкал речь, рассказывал, как в Норвегии, мотая срок в бараке, пережил микроинсульт, повлиявший на речь. Людям все равно было безразлично. Фрерик, темноволосый голландец, полночи изливал душу, вспоминая жену, детей и собственный дом в пригороде Амстердама, вокруг которого насажал море тюльпанов. А на следующий день покончил с собой – забрался на свежую бетонную стену и рухнул на прутья арматуры.

Текли месяцы, но далеко не всегда удавалось узнать текущую дату. Пролетели октябрь и ноябрь, полз последний месяц 43-го года. Немцы отмечали Рождество, кричали здравицы фюреру, как будто он вершитель всего сущего, а не тот парень, прибитый гвоздями к кресту… Павел мысленно встретил Новый год, и снова потекли монотонные дни: работа, унижения и однообразная еда.

Любая, даже излечимая в мирное время болезнь становилась предвестницей смерти.