Вот такая арифметика, бывший гвардейский лейтенант…

Все это следователь произнес спокойно, без тени торжества, как человек, в трудном поединке с противником установивший истину. Он позволил себе достать платок и вытереть капли пота на лысине.

Иван почувствовал, как у него по груди и спине потекли холодные струйки.

– Пиши признание: когда, при каких обстоятельствах у вас с рядовым Деревянко возник преступный умысел совершить дезертирство и перейти на сторону противника. – Левин глянул на лейтенанта тяжело, исподлобья, «взглядом удава», как про него говорили.

Родин вскочил так, что стул опрокинулся на пол.

– Капитан, да ты совсем с катушек сошел?! Мне, боевому офицеру, такое предлагать? Застращал пацана, гнида штабная! Да не мог он такое написать!

– Сел на стул и заткнулся! А то сейчас вызову конвой, мигом успокоят. В общем, сутки тебе на размышление и осознание всей тяжести своей вины перед Родиной, партией и народом. Напишешь чистосердечное признание, что вместе с Деревянко готовился совершить дезертирство, в связи с незавершенностью умысла отделаешься штрафбатом. А нет, – следователь погладил папку «Дело № 142» по обвинению Родина Ивана Юрьевича, – попадешь под расстрельную статью как изменник Родины. Знаешь, сколько на тебя здесь компромата собрано? Не знаешь. И не надо знать тебе. До поры до времени.

«Блефует, гад, – с горькой отрешенностью подумал Иван. – Хотя, кто знает, у них – своя война, и враг – и по ту, и по эту сторону фронта. И чтоб врага изобличить и обезвредить, все средства хороши. А у нас – своя война, и враг – за линией фронта. И наше средство – родная „тридцатьчетверка“, броня, боекомплект, орудие, пулемет и траки на проутюжку солдат вермахта… А ведь я уже не вернусь в экипаж, – приговором пронеслось в мыслях. И это было самым тяжелым, хуже расстрельного приговора… – Эх, жаль, в штрафбате на танках не воюют…»

Иван подписал протокол допроса, когда в окошко особистской избы уже брызнул солнечный луч.

Левин расплел свои пальцы-«осьминоги», небрежно бросил протокол в папку и громко произнес: «Конвой!» Вошел все тот же дебелый сержант. Ремень и оружие у Ивана изъяли раньше, еще до «общения».

Конвоир кивнул штыком винтовки: «Пошел!»

Следом эту жестокую безжалостную процедуру сотворили и с Сашкой. И это физическое ограничение свободы было еще большим для него потрясением, чем арест и допросы. Он сразу наглядно и зримо стал человеком, опасным для окружающих, одним словом – «врагом народа».

Повели их по центральной дороге, мимо штабных палаток и избушек. Иван шагал первым, за ним в пяти-шести шагах, отведенных двумя конвойными, следовал, неосознанно подстраиваясь в ногу, Деревянко.

Навстречу попадались штабные и люди линейного состава: офицеры, сержанты и рядовые.