Так уставала, что плакала от усталости. Не от того, что ей выпало, нет. Не о своей горькой судьбе. По этому поводу она давно не плакала. Не потому, что смирилась – смириться с этим было нельзя, – потому, что приняла, просто приняла, и все, и нечего рассуждать. Плакала от физической усталости. Руки, спина – все болело, как у столетней старухи. К вечеру руки висели плетьми, а спина страшно ныла.

Плакала на кухне, одна, до прихода мужа с работы. А потом умывалась холодной водой, шлепала себя по щекам, расчесывала волосы и, услышав его шаги, надевала на лицо привычную улыбку.

Докладывала:"

"– День прошел хорошо, Мальчик ел, долго гуляли в саду. Долго спал – еще бы, надышался! Потом читали, слушали музыку, каши поел немного, но зато съел тертое яблоко! На ужин судак и пюре, мой руки и быстро за стол!

Она разогревала ужин и кричала из кухни:

– Кто, мама? Да, заходила! Поговорила с Мальчиком, выпила кофе. Торопилась, у нее врач, кажется, гинеколог. У моих все хорошо! Ну где ты застрял? Боже, какая же ты черепаха!

Пока он ел, она тараторила, чтобы он ничего не заметил. А впереди еще был вечер, еще пару часов надо было продержаться, не клевать носом и не зевать во весь рот, чтобы он не понял, как ей тяжело и как она устает.

Ему тоже тяжело, он много работает. Рано уходит, поздно приходит. Разъезжает по командировкам. Она видела – устает, хотя иногда и завидовала – его целый день нет дома, а у нее каждый день как под копирку. Все одно и то же. Каждый божий день все одинаково, и ничего в ее жизни не происходит. Ничего. Странно, правда? Странная жизнь ей досталась.

Нет, она не жалуется, нет! Она констатирует. Удивляется. И в который раз задает вопрос «почему?».

Потому, что они были слишком счастливы? Неприлично, вызывающе счастливы, беззастенчиво и откровенно? И им казалось, что это нормально, это в порядке вещей. А что тут такого? Но кто-то там, наверху, решил, что это слишком. Все не так! Нет никаких белых и черных полос! И чаша страданий у всех тоже разная. Но тут же вспоминала Эстер. Сколько ей, девочке, пришлось пережить? А это куда страшнее. Или – нет? Ничего нет страшнее, чем родить больного, беспомощного и безнадежного ребенка?

Мама старела и слабела, и помощи от нее почти не было. Амалия продолжала крутить романы и мечтать о замужестве.

Она по-прежнему обожала внука, приезжала, чтобы побыть с ним, сюсюкалась, что было ей вовсе не свойственно, целовала его руки, гладила лицо и волосы и без конца повторяла, что он прекрасен.

Анна понимала, что свекровь нездорова. Ее экзальтация по поводу Мальчика не очень нормальна. Но была искренне рада – впервые у Эстер появились любимый человек и смысл жизни.