Такой знакомый запах теплого мужского тела обволакивал ее и странно успокаивал. А размеренное биение его сердца почему-то внушало уверенность. Эшли не могла вспомнить, кто последний раз вот так держал ее на руках… Наверно, это был Вито. Ее засасывало что-то близкое к безнадежности, да еще и примешивалась горечь поражения.

Эшли не шевелилась. Ей было так хорошо, так спокойно, и совсем не хотелось задумываться над абсурдностью собственного поведения.

— Я должен попросить прощения, — нерешительно проговорил Вито, усадив ее на софу. — Иногда ты вызываешь во мне что-то такое, что мне совсем не нравится.

— Мы оба так действуем друг на друга. Ты должен понимать, насколько безнадежно ждать, чтобы я…

Он обхватил ладонями ее лицо. Чуть заметная холодная улыбка скривила губы.

— Не пытайся бороться со мной. — Глаза Вито силой воли удерживали ее взгляд. — Тебе будет только хуже.

— Ты всегда добиваешь людей, когда они потерпели поражение?

— Ты не потерпела поражение. Ты только перезаряжаешь свои батареи. Предлагаю, пока меня не будет, переехать в мою квартиру.

— Через несколько часов я уезжаю в Женеву. Вернусь на следующей неделе.

Может быть, я свожу тебя в оперу. Ведь ты любишь оперу, — сказал он с видом человека, который обещает капризному ребенку утешительный приз.

— А что с Тимом? — сквозь стиснутые зубы спросила она.

— Я свяжусь с полицией.

— Они могут не послушать тебя.

— Инцидент произошел в частных владениях. Возбуждать уголовное преследование или нет — мое дело, — объяснил Вито.

Эшли с облегчением вздохнула. До нее с абсолютной ясностью дошло: он сделал это для нее. Правда, сначала заставив вдребезги разбиться об его невероятную жестокость.

Четыре года назад он превратил ее в лохмотья только тем, что ушел. И пока она утопала в пустоте, одиночестве и невыносимой муке утраты, Вито женился. С холодным расчетом он объединил два состояния, то есть совершил своего рода блестящую сделку, чем утвердил свое имя в международных финансовых кругах. За что одновременно и получил награду — стал самым молодым президентом за всю историю Коммерческого банка Кавальери.

Внезапно у Эшли зашевелилось страшное подозрение. Вполне вероятно, что каждая минута и каждое ее переживание нынешнего дня были выстроены и расписаны с такой же точностью, с какой хореограф расписывает танец.

И назначение этой партитуры, тоже заранее продуманное, заключалось в том, чтобы довести ее до теперешнего уровня эмоционального истощения.

— Я буду тебе никчемной женой, — прошептала Эшли.

— «Rien tie chatouille qui ne pince».

Ее знания французского не хватило для перевода.

— Монтень, — пояснил Вито. — В вольном переводе звучит примерно так: не испытав боли, не познаешь и удовольствия.

— Я не мазохистка, — вяло возразила Эшли.