Так, всего за несколько месяцев не только взросло, но и окрепло, пышно зацвело древо исконного, насчитывающего не одно столетие русского государственного национализма или национальной государственности. Вновь стала реальностью, хотя пока лишь внешне, в отдельных чертах, старая официальная идеология великодержавности, прежде отождествлявшаяся с самодержавием, решительно осуждавшаяся как противоречащая марксизму-ленинизму, с которой боролись более двух десятилетий столь же настойчиво, как и с ее оборотной стороной — буржуазным национализмом.

Явственно зазвучавший диссонанс, ставшее слишком заметным противоречие предстояло как-то снять, смягчить, если не устранить полностью, не отказываясь от социалистических идеалов, постараться снивелировать их с тем новым, что неудержимо проступало в повседневной жизни.

Подспудные процессы, шедшие с глубокой осени 1941 г., рано или поздно должны были обрести свое отражение в прозе, поэзии, драматургии, кинофильмах — в тех долговременных средствах воздействия на массовое сознание, которые далеко не случайно рассматривались партией как важнейшие инструменты агитации и пропаганды.

Они являлись более значимыми, нежели публицистика, плакаты, карикатуры, легко отзывавшиеся на злобу дня, но столь же легко и безнадежно устаревавшие вместе с ушедшим событием через неделю-другую. Однако для этого требовалось устранить неизбежную коллизию, порожденную естественным ходом событий, — отсутствие на этот раз заданности, загодя выработанных установок. Ни руководители УПиА Щербаков и Александров, ни главы творческих союзов и комитетов — по делам искусств, по делам кинематографии — при всем желании не могли призвать деятелей литературы и искусства следовать какому-либо конкретному постановлению ЦК, опираться на четко выраженное в какой-либо речи Сталина положение. Ведь официально идеологический курс никто не пересматривал.

С другой стороны, сами писатели, драматурги, поэты, режиссеры, два десятилетия подстраивавшиеся к партийным догмам, не получая никаких «ценных указаний», пока еще не поняли перемен и самостоятельно не перестроились.

Этому мешало слишком многое: и сама специфика творческого процесса — медленное, длительное вызревание сюжетов и образов, и сложный, многомесячный путь завершенного творения к читателю, зрителю. Путь, на котором зачастую непреодолимыми препятствиями оказывались и чиновники творческих союзов, комитетов, и редакции, художественные советы, и цензура.

Потому-то процесс перестройки был умело инициирован «снизу».