— Там узнаешь! — многозначительно ухмыльнулся тот…

Постучав в дверь комнаты дежурного помощника начальника колонии и услышав «Войди!», Савелий переступил ее порог, прикрыл дверь и невозмутимо доложил — капитану Зелинскому:

— Осужденный Говорков! Вызывали?.. Завхоз сказал…

— Вот ручка, бумага… садись, пиши! — После ночного дежурства глаза у капитана были красные и воспаленные.

— Что писать? — искренне удивился Савелий.

— Что ты ваньку валяешь? — Зелинский устало хлопнул по столу. — Что произошло сегодня ночью?

— А что произошло сегодня ночью? — невозмутимо спросил Говорков.

Поведение заключенного вывело капитана из себя, и он зло начал:

— Та-а-ак… Значит, ничего? Ты спокойно отработал, пришел, лег спать и спал до самого подъема, не просыпаясь?

— И никто к тебе не приходил? Никто не хотел свести с тобой счеты?

— И ты так спал, что не заметил целой группы осужденных? И Аршин, то есть Бирюков, сам упал с крылечка и сломал себе челюсть?.. А вместе с ним упали еще трое, сломав ребра и получив тяжелые сотрясения мозгов?! Так, что ли?

— Но я-то при чем? На мне-то нет ничего подобного: ни ушибов, ни синяков… Могу раздеться…

— А это мысль! — воскликнул капитан, уверенный, что сейчас-то он и сможет изобличить лгуна. — Раздевайся!

Савелий, пожав плечами, начал оголяться. Раздевшись по пояс и спустив брюки, спросил:

— Повернись! — приказал Зелинский, внимательно оглядывая его тело. Заметив страшный шрам на спине, нахмурился.

— На спине, что ли? — не спеша одеваясь, равнодушно спросил Савелий. — Это по пьяни, в драке одной…

— Сила есть — ума не надо!

— А что, битие определяет сознание!

— Да ты, гляжу, философ!

— Это ваша философия, не моя…

— Ну, тех, кто в погонах! Прав тот, у того больше прав, а не тот, кто прав! Не ваша ли это мысль? — нервно застегивая телогрейку, бросил Савелий.

— Не все так думают… — тихо заметил Зелинский.

— Бросьте! Не все думают, да все поступают.

— Вот что, философ, до прихода режима посидишь в ШИЗО! Это, кстати, в твоих же интересах…

— И все-то вы за меня знаете: что лучше, что хуже.

Зелинский пристально посмотрел на него и крикнул:

— Федор Федорович! В комнату заглянул пожилой прапорщик.

— У нас четырнадцатая свободна?

— Игумнов? Не освободился еще? — поморщился капитан, но вдруг, хитро улыбнувшись, предложил: — А что, даже интересно! Вот к нему и посади… К этому рецидивисту…

В ШИЗО С «РЕЦИДИВИСТОМ»

В четырнадцатой камере Савелий уже сидел, когда их этапом доставили в зону. Тогда он был в наручниках и в камере был жуткий холод. Сейчас в окно вставили стекло, и в ней было сравнительно тепло.

В самом углу у трубы отопления сидел маленький старичок. На вид ему было за семьдесят. Сморщенное, похожее на моченое яблоко лицо напоминало старушечье.