Когда прозвенел звонок и ребята, хлопая крышками парт, принялись собирать портфели, Осотина поманила меня пальцем, как нашкодившего щенка, мол, задержись, голубчик! Калгаш, выходя из кабинета литературы, ревниво зыркнул в мою сторону, он завидовал, что Ирина Анатольевна предпочла ему меня. И я его понимаю…

Три года назад окончил школу Иван Пригарин – прежний любимец Осотиной, она его не забыла, часто вспоминает и ставит мне в пример:

– Ваня так бы не сделал… Ваня так бы не сказал… – При этих словах ее лицо светится нежной гордостью, а у меня сразу портится настроение.

От мысли, что до меня у нее уже был любимый ученик, мое сердце наполняется такой же плаксивой обидой, как от известия, что выпендрежника Соловьева видели в «Новаторе» с Шурой Казаковой. При чем тут Пригарин? А всё при том же!

– Юра, – сказала Ирина Анатольевна, едва вышел последний ученик. – Не позорь мои седины! Ты же не Васька с Пресни!

Никаких седин у нее, разумеется, нет, наоборот, густые, темно-каштановые волнистые волосы, довольно коротко остриженные. Правда, осведомленная Галушкина считает, что «русичка красится». Год назад, после смерти матери, Ирина Анатольевна, не в силах преподавать, взяла отпуск за свой счет и однажды заехала в школу по делам. Я случайно заглянул в канцелярию и увидел любимую учительницу, она стояла у окна, сникшая, опухшая от слез, с белыми ниточками в сбившейся прическе. Свекольская, причитая, капала ей в рюмочку валерьянку.

– Лена, а покрепче ничего нет? – спросила Осотина.

– В школе? Ира, ты с ума сошла! Это же не выход.

Целый месяц ее заменяла на уроках Морковка, она ходила по классу с раскрытой тетрадкой и диктовала протокольным голосом: «Тарас Бульба – типичный представитель вольнолюбивых казачьих масс, боровшихся за независимость от польских угнетателей…» Я, привыкнув спорить с Ириной Анатольевной по всяким каверзным вопросам, что ей очень нравилось, поднял руку.

– Что еще? – удивилась Норкина.

– Анна Марковна, какой же он типичный, если сына застрелил? Если бы все казаки сыновей убивали, то некому было бы бороться против польских угнетателей!

– Полуяков, не пори чушь! Ты умнее Белинского? Может, еще к доске выйдешь и урок поведешь? Садись! Записали и подчеркнули двумя линиями: ти-пич-ный!

Примерно через месяц Ирина Анатольевна вернулась в класс, свежая, подтянутая, без седин, но в глазах у нее с тех пор появилась какая-то повседневная печаль. Даже когда она хохотала над дурашливым ответом Расходенкова, ее взгляд оставался грустным.

– Ответь мне, дитя подворотен, где ты слышал слово «ихний»?

– И Лидия Ильинична?

– Надо говорить: «их». «Их крестьяне».

– Это литературная норма. Надо запомнить. Ты же не говоришь «ейные тапки»?!

– Потому что это колхоз «Красный лапоть».