В любом варианте позора и наказания не избежать, но во втором случае они ко всему прочему мне еще и отомстят: по улице потом спокойно вечером не пройдешь, за каждым углом будешь ждать засаду. А как они могут отдубасить, я видел, когда били Батона и Корову. Подстерегут и изуродуют меня, как Леву Плешанова. Получается, уж если в любом случае позор, лучше все-таки взять вину на себя – целее буду, да и стукачом не ославят. Сталин, когда мы снова сядем за парту, шепнет: «Ты настоящий кореш! Можешь на меня рассчитывать!»

Куда ни кинь, всюду клин, как говорил дедушка Жоржик.

Что делать? Что? А если вообще не ходить в школу? Перевестись, например, в другую, где никто ничего не знает, где нет Сталина. Еще весной Лида говорила, что объединение «Колосс» достраивает дом в Мытищах, и там ей обещали к концу года трехкомнатную квартиру. Узнав, я пришел в ужас от того, что придется перейти в другую школу, расстаться с Шурой Казаковой, потерять друзей – Кузю, Воропая, Мишку, утратить любимую учительницу… А Тимофеич от возмущения на стуле подпрыгнул:

– Это что ж, я буду на завод из Мытищ ездить?

– А как другие ездят!

– Да гори оно все огнем! Еще, небось, и московскую прописку потеряем?

– Об этом я как-то не подумала… – захлопала глазами Лида.

И у меня тогда отлегло от сердца. А теперь я подумал: вот был бы выход! И черт с ней, с московской пропиской! Даже хорошо, что подальше от Переведеновки. Может, еще не поздно? Надо уговорить Тимофеича! А пока суд да дело, необходимо заболеть. Химичить с градусником я умею, однажды так натер, что врачиха Скорнякова чуть в обморок не грохнулась: 41,4. Вот шуму-то было! От программы я не отстану: Воропай и Кузя будут носить мне домашние задания.

Но тут я сообразил: Лида, когда всплывет мое хулиганство, тоже лишится своей должности, как не сумевшая воспитать достойного сына, и, значит, из списка очередников на улучшение жилищных условий ее тут же вычеркнут или перенесут в самый конец, как наладчика Чижова за пьяный дебош со стрельбой из охотничьего ружья по жене, убегавшей зигзагами. Узнав суровое решение завкома, он закручинился, осознал вину, запил, налегая на самогон, и наложил на себя руки.

Интересно, а дети вешаются от отчаяния? Не слыхал пока… Конечно, лучше погибнуть, закрыв собой амбразуру, как Александр Матросов.

Можно, как Зоя Космодемьянская: плюнуть в лицо фашистам, а потом гордо поднять голову, когда тебе на шею будут надевать петлю, и крикнуть с эшафота: «Всех не перевешаете! Мы победим!» Но сделать это самому – удавиться… Б-р-р-р… Я подошел к верстаку, там, на гвоздике, висел моток витого провода, метра три, посмотрел, оценивая, вверх: хватит. Из потолка, как специально, для удобства, торчал крюк.