Так мы и окаменели… Меня никто не окликал, и мне стоило чудовищного усилия (вытащить из тела засевшую толлу было бы легче) оторваться от Танюшки.

– Я вернусь, – сказал я и заставил себя отпустить ее руку. – Обязательно вернусь, Тань. Ты жди.

– До Куры отсюда километров сто пятьдесят. – Колька указал вытянутой рукой на белоголовые горные пики. – Смотри, там еще зима. А вон там, видишь, сигнальный дым. – В самом деле вдали тянулась к небу тонкая струйка черного цвета. – Это где-то в районе Боржоми.

– Там есть минеральная вода? – поинтересовался я.

– Есть… Но мы туда не попадем, нам ближе. Хотя тропинки в наших местах еще те.

– Я это вижу, – кивнул я, скользнув взглядом по медленно ползущей неподалеку цепочке наших ребят. – Еле тащимся…

– Ну, урса передвигаются еще медленней. – Колька чихнул. – А на левый берег Куры они и вообще пока не перебрались. Иначе дым изменился бы… Успеваем! – Он засмеялся и хлопнул меня по плечу, но глаза у Кольки оставались печально-холодными. – А вон, смотри, – туры.

Огромные рыжие быки шли всего метрах в двадцати от нас – но за пропастью, занимавшей все эти двадцать метров. Я напрягся, хотя понимал, что добраться до нас эти могучие существа не смогут при всем их желании. У переднего быка я мог бы улечься на лбу – и едва ли достал бы до кончиков рогов раскинутыми руками.

– Я, когда мы еще только-только сюда пришли, – сказал Колька, – видел, как вот такой тур убил эндрюсархуса, который напал на стадо.

– А я только раз эндрюсархуса видел, – вспомнил я. – В Испании, прошлой весной… А ты давно здесь?

– Седьмой год, – сказал Колька и, повернувшись, зашагал вниз, к нашим…

…По рукам прямо на ходу путешествовал здоровенный котелок с черной икрой-самосолкой. Ее зачерпывали сухарями, щедро разбазаренными Тилем из своих запасов. Я присоединился к этому безобразию, но икра мне не понравилась. Кто-то из ребят громко, но лениво рассказывал, как видел на Каспии «залом» – нерестящиеся осетры забили устье Волги на протяжении трех километров вперемешку со стерлядью и огромными, по семь-десять метров, белугами, а каспийские казачата ходили по бедра в выхлестнутой икре, заготавливая копченья на зиму. «Я с тех пор, – закончил мальчишка, – копченую рыбу и икру вообще есть не могу».

– Это вроде как браконьерство, – неуверенно сказал Иван.

Казачонок отмахнулся:

– Да какое браконьерство… Этот мир нас даже не замечает. На Камчатке, рассказывали, во время нереста воду из ручья не возьмешь – лосось…

– Это да, – подтвердил один из мальчишек Тиля на дикой смеси нескольких языков, в основе которой лежал его родной голландский, – мы там были. Скажете, что вру, да я бы и сам не поверил, но я вот такую речку, – он кивнул в сторону пропасти, – перешел по рыбе и ног не замочил.