И почему-то Эдин сразу догадался, кто ждет его за дверью. Конечно, Граф.

Да, там был Граф, сидел в кресле. И в маленьком камине в углу весело горел огонь, хотя, вообще-то, во замке еще не топили камины.

— Граф! — в порыве Эдин бросился к нему и обнял прикрытые одеялом колени старика.

— Здравствуй, малыш, — Граф сдернул с него соломенную корону и погладил по волосам, — чего это ты?

Он впервые назвал его так.

— С вами все в порядке?

— Конечно, в порядке, а ты думал?..

Нет, это был точно не «порядок». Граф исхудал, его скулы заострились, пальцы стали тонкими. Но глаза блестели, а движения были уверенными — на умирающего он не походил.

Он даже казался более здоровым, чем в их последнюю встречу здесь, в Лире.

— Если ты про то, не собрался ли я умирать, то нет, мне еще не время. Я хочу дождаться… кое-чего хочу дождаться. Ты не волнуйся обо мне, мальчик. Наверное, разговаривал с Сарталем? — он усмехнулся, — нашел, кому верить. А лихо получилось с девчонкой. Надо же, красотка-циркачка — дочь Сарталя! Я в восторге. Не сомневался, что она рано или поздно заполучит старину Якоба, но чтобы так все вышло! Все-таки жизнь удивительная вещь.

Вот там стул, сядь. Нам нужно поговорить.

Эдин сел на указанный стул, теперь от Графа его отделял узкий и длинный стол.

— Ты не ожидал встретить меня здесь?

— Да, Граф, не ожидал. Я думал — вы позовете, и я приду…

— Пустяки. Так проще. Разве королевский замок принадлежит королю? Вряд ли Герейн за всю свою жизнь был в этой комнате. И здесь есть немало дверей, ему неизвестных.

— Наверное, я не хотел бы быть королем, — заметил Эдин тихо.

На Герейна он точно походить не хотел бы. Ни в чем.

— А почему? — удивился Граф.

 — Этого многие хотят, но мало кто может…

— Он не свободен и зависим, несмотря на то, что наделен самой большой властью. И даже его замок — не его. А у меня будет дом, в который никто не войдет без моего ведома.

— Гм, — старик смотрел на него, улыбаясь, — ни один король тебя не понял бы. И мало кто волен выбирать судьбу. Кому-то дано одно, кому-то совсем другое. А полная свобода и независимость — я не знаю, есть ли она вообще. Зато я знаю про высокие стены из долгов и обязанностей, и деться от них некуда.

— Это грустно, Граф.

— Мальчик, это жизнь.

Чем больше тебе дано, тем выше стены. Свободнее и независимей всех бродячие нищие, и то в городах им не позволят просить милостыню где попало. К тому же они и уязвимей всех. Ты им не завидуешь?

Граф поднес к глазам ладонь и долго смотрел на нее. Эдин ждал…

— Как считаешь, мои руки чисты?

— Нет, мальчик. Они не чисты. Чистые руки у тех, кто ничего не делает. Самая чистая совесть у них же. И еще у тех, от кого мало что зависит. У первых министров не бывает чистых рук и чистой совести. У королей тоже.