– Ты не должна извиняться, это я…

– Алик! Пожалуйста, не делай мне еще больнее.

Алик поник, и я ладонями ощутила, как напрягся его твердый живот. Больше мы о случившемся не заговаривали. Еще через десять минут мы выехали туда, где было найдено тело Кристины. То ли Алик заплутал, то ли намеренно приехал повидать это жуткое место. Он заглушил мотор и сошел на землю.

– Мы ведь так и не узнали, кто ее убил.

Слова, точно кинжал, разрезали тишину и нарушили умиротворение, царившее в глухом лесу.

– Я никогда не забуду тот день.

– Мне жаль, что я не смогла поддержать тебя тогда, что…

– Аглая, это было не в твоих силах. Я все видел. И твой дедушка… он потом приходил ко мне.

Казалось, все звуки мира исчезли, а легкие забыли о своей прямой обязанности – дышать.

Олег повернулся ко мне, на его белой футболке остались следы моих вспотевших ладоней. На солнце цвет его глаз удивительным образом менялся от янтарного до цвета мха.

– Он пришел, отвел меня в сторону и сказал пару слов.

– Не могу поверить. – Хотя на самом деле могла, я помнила, что дедушка отлучался, но сказал, что ему нужно зайти к соседям. – Что он сказал?

– Что если я посмею приблизиться к тебе в этой жизни, то он доведет дело до конца и я точно сяду. За домогательство к двум несовершеннолетним. Что я испорчу тебе жизнь, как уже успел испортить сестре.

От накатившей ярости меня пробрала дрожь. Как мог дедушка говорить такие вещи?! Да еще и человеку, который только что потерял сестру!

– Олег, мне так жаль, я… я не знаю, как это исправить! Клянусь, я не знала…

– Аглая, я же помню твоего дедушку! Тогда я ответил ему: «Я вас услышал. Но если вы еще раз хоть пальцем тронете свою внучку, а я об этом узнаю, то сильно пожалеете». – Алик усмехнулся. – Как же глупо это, наверное, звучало, но тогда дядя Витя изменился в лице. Не знаю, как ты терпела это столько лет.

– Мне не оставалось ничего другого. Меня так воспитывали, и я не понимала, что кого‐то воспитывают иначе. Он, конечно, думал, что делает как лучше. Я перестала осуждать его и стараюсь… проработать эту обиду. В конце концов, его уже нет в живых, и нет смысла проклинать почившего, неся груз ненависти или злобы. Я стараюсь абстрагироваться и жить дальше, но из‐за взросления в дедушкиных устоях у меня не получается жить полной жизнью. Всегда есть ощущение, что я чего‐то лишена. Цепляюсь за свободу, будто она может в любой момент ускользнуть. Стараюсь смириться с тем, что мне не на кого опереться, кроме, конечно, моих девчонок.

– Боже, Аглая, какие же мы побитые жизнью. Но ничего, раз мы здесь, повзрослевшие, адекватные, работящие, значит, для нас не все потеряно. В тот день приехала полиция, они опрашивали всех жителей деревни и все равно не вышли ни на чей след. Меня до сих пор это удивляет.