– За враньё посажу этого старого прохвоста на две недели на гауптвахту.

– Я прошу совсем убрать Пыжова из моей роты.

– Подайте об этом рапорт по команде, – распорядился Суетнёв. С минуту он молча прохаживался по комнате, затем, как бы рассуждая вслух, промолвил: – Вполне возможно, что Пыжов сам всё подстроил с листовкой.

Если так, то его надо немедленно уволить и выслать из крепости, чтобы он здесь не пакостил.

Вернувшись в роту, Борейко узнал, что обыск оказался безрезультатным. Но Саблин не унимался. Настрочив пространный рапорт с жалобой на Суетнёва, он вручил его коменданту крепости. Шредер приказал Фирсову разобрать дело. В результате Саблин получил выговор и от коменданта с указанием усилить в крепости надзор за солдатами. Снова началась полоса обысков. Но о подземельях форта Тотлебен ротмистр не подумал.

Обыски в казармах ничего не дали, а на следующую ночь листовки снова были расклеены во многих местах крепости: около казематов, на батареях, складах. Десятка два листовок подобрали на дорогах ночные патрули.

Саблин буквально с ног сбился в поисках распространителей прокламаций. Почти все жандармы были ежедневно заняты производством обысков в различных помещениях крепости, но найти ничего не удавалось. А листовки появлялись снова то в одном, то в другом месте.

На эту безуспешную борьбу с распространением листовок уходили силы и время Саблина. О заключённых он думал всё меньше и меньше. Они в свою очередь старались ничем о себе не напоминать.

…Тем временем приготовления к побегу заключённых приближались к концу. На очередной встрече с Петровичем и Волковым Гойда сообщил им, что по первому требованию подпольного комитета рыбаки выделят в его распоряжение шаланду.

– Людей я подобрал надёжных, смелых. Каждый горазд глотку царю-батюшке перегрызть… Шаланду берётся вести старый Макарыч.

– Альбатрос?! – восторженно воскликнул Волков.

– Неужто он? – поразился Петрович.

Кто не знал на Черноморском побережье одноглазого шкипера – старого, кряжистого, с почерневшим от солнца и морских ветров лицом. В молодости он побывал чуть ли не во всех морях и океанах земного шара и за свою отвагу и умение по-особому красиво водить парусники получил романтичную кличку Альбатрос. В самые страшные штормы, когда редко кто из моряков рисковал выходить в открытое море на утлом паруснике, Макарыч был далеко от берегов. Он будто упивался борьбой с разбушевавшейся стихией, и его парусник, словно альбатрос, носился среди ревущих зеленовато-синих бурунов. Это бесстрашие и мастерство Макарыч сохранил до преклонного возраста.