— И как это всё происходит? То есть тебе же хорошо с женщиной? Каких ты предпочитаешь? Высоких, маленьких, блондинок, брюнеток? Полненьких или худышек?

Он пожимает плечами.

— Тех, с которыми можно кончить. Мне всё равно, как она выглядит. Лишь бы член на неё встал.

— Понятно, — отодвигаю тарелку с недоеденным стейком, проглатываю подступивший к горлу ком.

— Что, всё ещё плохо? — он, конечно же, не от волнения за моё здоровье интересуется. Ему просто не хочется снова тащить меня на себе, когда придёт время менять квартиру.

— Нет… Наверное, простыла немного. До завтра отлежусь.

— Учти, если придётся сваливать, а ты будешь в коматозе – я тебя брошу, — предупреждает он честно.

— Со мной всё нормально.

— Тогда я пошёл. Вечером принесу поесть.

Я наблюдаю, как громила поднимается, одной рукой убирает с дороги стул.

— До вечера, Шамиль.

Убрав со стола, залезаю на кровать с ногами и открываю книгу. Строчки уже не расплываются от слёз, но я с трудом понимаю, о чём читаю.

Сломлена. Уничтожена. Словно в огне том сожжена. Словно мне перебили позвоночник и оставили там, в том жутком, тёмном доме. И вроде как радоваться должна, что вырвалась, но не получается. Кажется, я вообще разучилась радоваться и улыбаться.

Прошло несколько месяцев после гибели Славы, а я до сих не могу собрать себя по кусочкам. Будто меня, как какую-нибудь вазу, разбили на мелкие осколки, так, что не склеить.

Я завидую Шамилю. Тому, как он может наплевать на всё вокруг и не думать о тех, кто предал, или о тех, кого предал он. Ему не больно оттого, что семья отказалась от него. Ему не больно оттого, что он натворил в прошлом. Ему вообще не больно.

— Можно я останусь? — руки с красным, словно кровь, маникюром легли на его плечи, и Саида передёрнуло от этого прикосновения.

— Почему? Я могла бы вам помочь… — прошептала девушка, склонившись к его уху.

— Я не люблю, когда кто-то стоит за моей спиной. Выходи оттуда.

Её ладони соскользнули с его плеч, прошлись по рукам с закатанными рукавами рубашки.

— У вас красивые тату…

Тату… Дура тупая. Тату у девочек на жопе, а у него шрамы. Шрамы, которые никогда не зарастут. Болью он напоминает себе, что всё ещё дышит.

— Вероника, — протянула обиженно девка.

— Слушай, Вероника, у тебя какая задача? Чем ты здесь занимаешься?

— Я ваш секретарь, — вконец растерялась. Хотя, скорее, делает вид, строит из себя тупицу.

— Тогда что ты здесь делаешь? — взглянул на неё устало.

— Кофе вам принесла, — виляя задом, обтянутым атласной тканью, прошла вперёд, встала перед ним в позу, рекламируя товар лицом.

— Принесла. Что ещё?

— Хочу помочь вам расслабиться. Вы в последнее время…

— То, какой я в последнее время, тебя не должно ебать, Вероника. А теперь пошла отсюда, пока я тебя не вышвырнул из окна одиннадцатого этажа.