Пришли также братья Свиблы, Логин Кикин, Родиов Квашня, Андрей Борков, Юрий Кочевий да Юрий Щека Дмитрий Минаевич Минин, Иван Мороз, Иван Хромой Андрей Шуба, Данила Рыбкин-Борцов и иные. Тут же, чуть стороне, рядом с воеводами Петром Лихачевым и Семеном Добрынским, стоял мало еще с кем обзнакомившийся прусский воевода Драница, только лишь накануне крещенный Иваном.

Отдельной кучкой, хмурые как сычи, стояли тверские бояре Гаврила Бороздин, Федор Бибик, Тарас Шетнев Андрей Кондырев, Михаила Левашев и Афанасий Сулин в недобрый час приехавшие в Москву вместе со своим князем и отсидевшие два месяца взаперти, по домам московских бояр.

Впрочем, судя по упитанным телам и лоснящимся лицам, неволя ни для кого из них не оказалась тяжелой и с особыми лишениями отнюдь не была связана.

Ко кресту приводил Тверского князя сам святитель Алексей. Михаила Александрович был угрюм и не старался скрыть своего раздражения. Ему не без основания казалось, что все это можно было совершить гораздо проще и скромнее, и, что Дмитрий созвал сюда всю Москву нарочно, чтобы все увидели унижение его соперника. Клятву свою он пробормотал сквозь зубы, скороговоркой, и когда, после целования креста, Дмитрий Иванович, по обычаю, обнял своего нового «молодшего брата», – князь Михаила наскоро, будто клевал, ткнулся в его щеки плотно сжатыми губами и, не подойдя даже под благословение митрополита, направился к выходу из храма.

Дмитрий, наоборот, был приветлив и, казалось, не замечал скверного настроения Тверского князя. Едва возвратившись из церкви во дворец, он послал Ивана Васильевича Вельяминова звать Михаилу Александровича и его бояр на большой ужин, тем же вечером.

Князь Михаила, уже готовый к отъезду, отказался наотрез.

– Глаза бы мои на них не глядели, не то что с ними за одним столом сидеть! – в сердцах добавил он. – Обладили свою плутню, не хуже чем заправские оплеталы на торгу, а теперь и за пирок! Языки бы они себе пооткусывали!

– Пускай их покуда тешатся, – промолвил боярин Вельяминов – Воровством добытое никому впрок не пойдет.

– Москве, видать, идет!

– То до поры, княже.

– Ну, Дмитрей – это еще так, – продолжал Михаила Алексеевич, – от него всего ждать было можно: каково дерево, таков и плод.

Но митрополит! Отец духовный всея Руси, образчик благочестия, поглядеть на обличье, – живым можно в рай пустить! Я ему как самому Богу верил, ан у него совести меньше, чем у козла!

– Ништо, Михаила Александрович, по крайности, ты теперь узнал, каковы они есть, а дело наше еще не пропало. Ты когда выезжать мыслишь?

– Как когда? Да вот сразу после полдника и выеду. Чай, московским гостеприимством по горло сыт!

– Так оно, вестимо, лучше: для тебя теперь время дороже золота.