– Садись сюда, сделай милость, – продолжал митрополит, опускаясь в свое кресло и указывая посетителю на другое, стоявшее сбоку стола. – Чай, ты находился либо наездился по Москве до устали!

– Я сегодня никуда не выезжал, святой отец, – садясь, сказал Карач-мурза. – Все примечательное и достойное внимания, что мог я увидеть в городе вашем, я уже обсмотрел за те четыре дня, которые провел здесь, ожидая приема у великого князя.

– Что же, приглянулась тебе наша Москва?

– Да, святой отец. Вы умеете устраивать свои жилища, жить чище, красивее и удобней, чем живут другие народ: которые я видел.

– Ну, жилища что! Тебе, как воину, наши но стены да башни, надо быть, куда любопытнее было видеть.

– Это правда, аксакал, – ответил Карач-мурза, непроизвольно называя святителя так, как обычно называли его татары, – мне бы хотелось их обсмотреть. Но я к ним близко подъезжал и даже почти не глядел в их сторону.

– Почто так? – удивился митрополит.

– Потому что, если великий хан станет меня расспрашивать об этих укреплениях, я должен говорить ему правду, и я скажу: я видел их только издали и потому не могу судить ни о толщине, ни о высоте московских стен, ни о том, с каков стороны их лучше брать.

– Вот ты какой! Хотя и татарин, а Русь тебе, видать, тоже чем-то мила?

– Я воин, а не лазутчик, святой отец, – уклончиво ответил Карач-мурза.

– Ну, ну, пусть будет так… А скажи мне, князь, почто И тебя бунчук о трех хвостах? Ты не родич ли будешь великому хану?

– Великому хану Азизу-ходже, да продлит Аллах его драгоценные дни, моя мать доводится двоюродной сестрой

– Так… Стало быть, ты и великому хану близок, Руси нашей будто зла не хочешь?

– Ты сказал истину, почтенный старец.

– А ныне утром мне подумалось иное…

– Почему, аксакал? Разве я сказал что-нибудь против Руси?

– Прямо не сказал… Но ты хочешь, чтобы мы от себя отпустили безоговорно злейшего ворога Руси, князя Михайла Тверского.

– Такова священная воля великого хана, – сразу насторожившись, ответил Карач-мурза, – и ежели вы не хотите себе беды, она должна быть исполнена.

– Исполнить-то ее, вестимо, надо. Но исполнить можно по– разному, и это уже в твоей, а не в ханской воле.

– Мой слабый ум не в состоянии проникнуть в глубину твоей мудрой мысли, святой отец.

– Мы бы князя Михаилу Александровича и сами давно отпустили с Богом, ежели бы он Дмитрею Ивановичу крест поцеловал.

– А зачем целовать? От великого хана ему на то повеления не было.

– Повеления не было, но и запрету не было. А меж тем от того крестоцелования и хану была бы немалая польза. И потому, ежели впрямь ты Руси добра желаешь, – мог бы ты князя Михаилу в том убедить либо даже его понудить…

– Ты москвич, аксакал, и потому думаешь, что хотеть добра Руси – это значит хотеть его Московскому князю.