Помню, как ночью наша ватага окружила его хутор на Подолыцине. Враз перевязали сонную дворню, а господ прям с теплых постелей выволокли на двор… Дом ограбили и попалили с четырех концов, а сотника, – был он, кажись, ляхов, – посредь грядки с цветами посадили на кол, лицом к дому, и видел он оттеда, как потешались ребята над его женой, а после, раскачавши, кинули ее в огонь. А за нею и всех домочадцев… И вот, слышь, бегит до меня мальчонка годе четырех – сынок того пана – и ручонки тянет, а у самого в глазах семь смертей… И разом вспомнил я своего Мишаку, – вот тако же, думаю, когда избу мою жгли, он к им, свои ручки тянул, а они его… Зажмурился я и пнул того хлопчика ногою в пламя…

Голос рассказчика перехватило, Карач-мурза искоса поглядел на него: Макар был бледен, как труп, губы его тряслись, а может, читали молитву.

– Так вот, – продолжал он, справившись со своим волнением, – с той поры и нет мне покою. Веришь, руки и ноги с радостью дал бы себе отсечь, еще бы и глаза на придачу выколол, чтобы возможно было тому младенцу невинному жизнь воротить! С того дня я боле не злодействовал, а бродил по степу один, как Каин, потеряв счет дням и годам.

Все слышалось мне, как закричал он тогда, ровно заяц… И всякую ночь ложился словно на плаху, – наперед уже знал, что мне во снах привидится. В конце порешил идти в монастырь, свой великий грех замаливать. Пришел я тогда прямо в Москву и покаялся во всем самому святителю. Выслушал он меня и говорит: «Страшен твой грех, Макар, но властью, от Бога мне данной, я его тебе отпущаю, ибо вижу: не злодей ты в сердце своем, а заблудшая и замученная душа. Но пострига тебе ноне не дам, – наложу пять годов епитимьи. Ты супротив людей грешил, вот и послужи сперва людям, а там уж и Богу послужишь. А что делать, – я тебе стану указывать».

– Ну, вот, с той поры и живу я в молитвах и в послушании при Чудовой обители, исполняя все, что велит святитель, и чая удостоиться иноческого сана. И тоска меня уже не столь тяжко гнетет, как прежде, – закончил Макар с видимым облегчением.

– Стало быть, со мною тебя послал митрополит тоже в наказание? – спросил через некоторое время Карач-мурза, которому не вполне понятно было – что такое епитимья.

– Что ты, боярин! – воскликнул Макар. – Какое же тут наказание? В службу послал, и тому я поистине рад, ибо вижу, что верит мне владыка и знает, что скорее смерть приму, нежели волю его порушу.

А наказал он мне служить тебе верно, яко бы ему самому служил, и оставаться с тобою, доколе ты сам тоже схочешь.

Впрочем, тут Макар сказал не все. Отправляя его с Карач-мурзой и дав общие наставления, митрополит Алексей добавил:

– Тебе верю, Макарий, и говорю: ханский посол, коего надлежит тебе звать боярином либо Иваном Васильевичем, на деле не татарин и не боярин.