Лишь топот двух пар ног об асфальт нарушает её. Я пытаюсь придумать тему для разговора, чтобы наконец избежать этой неловкости, но собеседник из меня ужасный. Не просто так ведь я не обзавелась кучей подруг за всё проведённое в школе и универе время.

– Чем ты занимаешься дома? – вдруг спрашивает Гай. – Я имею в виду, сейчас, когда тебе нужно сидеть дома, пока со всем этим не разберутся… Как ты убиваешь время?

– Иногда хочется убить себя, – шучу я. – Но много времени приходится проводить за уроками, которые задают в универе. – Мне хочется рассказать ему о своих тренировках с Трэвисом, но почему-то решаю, что это будет звучать глупо со стороны, поэтому игнорирую своё желание.

 – А так в свободное время я обычно смотрю фильмы.

– А что насчёт твоего брата? Дилан, кажется? Он ведь живёт не с вами. Как он отреагировал на новость об угрозе?

– Дилан приезжал, чтобы навестить меня. Очень волновался.

– Раньше были. Но после того как он стал встречаться с Франческой, отдалились как-то. Но я его не виню. Не всю ведь жизнь ему нянчиться со мной.

Мне нравится то, как Гай слушает меня.

На его лице читается интерес, он не перебивает, а мне хочется рассказывать и рассказывать ему о своей жизни. Наверное, он просто решил узнать меня поближе, прежде чем снова начать попытки пригласить на свидание.

– А у тебя есть братья или сёстры? – наконец перевожу разговор в его сторону я.

– Да… есть сестра. После того как мама умерла, она уехала учиться в Кембридж, в Гарвардский университет. После этого мы отдалились. Общаемся лишь тогда, когда она прилетает, чтобы навестить отца.

Чувствую в его голосе промелькнувшую сильную боль и тоску по матери, будто он всё ещё не смирился с произошедшим.

Мне становится больно за него. Я всегда была крайне эмпатична и сейчас могу только представить себе, как тяжело терять близкого человека.

– А как это случилось? – осторожно спрашиваю я, не зная, этично ли с моей стороны интересоваться подобным. – Если не хочешь говорить, извини, я…

– Её изнасиловали и убили несколько лет назад, – холодно и резко отвечает Гай. – Отец своими глазами видел её тело в тот день. И я видел.

У меня сжимается горло.

Единственное, что я могу выдать, это хриплое и неуверенное:

Гай вдруг сжимает челюсть. Глаза кажутся темнее, когда он опускает голову. Ему словно что-то хочется сказать, но я решаю, что мои слова просто в очередной раз напомнили о матери и расцарапали пытавшуюся зажить рану.

– Всё нормально, – отвечает он после затянувшейся паузы.

Идём вперёд, не произнося больше ни слова, но на этот раз тишина кажется уместной. Она даёт возможность перекрыть грусть, витающую в воздухе, и печальные воспоминания.