Не думал, что в свои неполные двадцать четыре буду вести беседы про место проведения, про список гостей, торт и подарки гостям. Ей Богу, как в каком-то кино, закрутилось, завертелось, а в центре всего этого водоворота пытаюсь понять, что я здесь делаю. Паршивая ситуация.

– Я предлагаю праздновать свадьбу в Турандот. С владельцем я договорюсь, его жена часто посещает салон на Арбате, куда хожу и я. Приятная женщина. – Мамин голос льется слащавым поток прямо всем в уши.

– Турандот? Не слишком ли пафосно? Мы вроде не планируем такое широкое торжество? – включается Марья с таким же сладким пением; две райские птички, что могут заклевать до смерти, если чужой вклинится в их гнездо.

– Марья, но там шикарная кухня, а шеф-повар из Парижа. Помнится, несколько лет назад ему вручили две мишленовские звезды. Бесподобные блюда. И талантливый шеф. Наш Жерар рассказывал про него, когда еще жил во Франции.

– Хочу селедку под шубой, – я врезаюсь в их разговор, как петух вламывается в курятник.

– Прощу прощения, Глеб? – Марья недоумевает и часто моргает, хочет взлететь.

– А что тут непонятного? Хочу, чтобы на столе была селедка под шубой. Вкусно же, а? И еще пюрешечка. М, помнишь, мам, когда я болел, ты мне делала ее, вместе с куриными котлетами. Было ох*енно.

– Глеб, что ты такое говоришь? – мама слегка покраснела.

– Я говорю свои пожелания. Все же очевидно. Селедочка, картошечка. Котлетки, так уж и быть, отменим. Негоже высшему обществу щемить сие творение русских кухарок.

Отец злится. Я снова его разочаровал. Повторить, что мне ровно? Мне безразлично, папа. Он ерзает на стуле, скорее всего подбирает слова, как бы остаться в рамках, но пригрозить мне. Словно пытается усидеть на двух стульях. В такие секунды чувствую себя победителем. Жаль, что это только в этот момент. Через несколько минут я опять стану невоспитанным и никчемным сыном, что не заслуживает ничего.

– А невеста хоть что-то скажет? А? Будущая женушка? Или тебе это так же нах*р не надо? – За столом воцарилась тишина, я слышу как кто-то громко сглотнул, кажется это был Иван, он покраснел и часто дышит.

Падает вилка. Громко так, со звоном, что противно разносится по помещению. Это Милин прибор. Она слегка краснеет, очевидно, унаследовала эту особенность от отца. Она не привыкла к такому тону? Или к таким выражениям? Стоит ей признаться, что от меня она подобное будет слышать часто. Хочется ее подколоть, чтобы покраснела еще больше, смутить. По-детски, знаю.

– А… ну… почему же, – ее голос тихий, но красивый. Потом она берет себя в руки, достойно, надо отметить, откашливается, – Глеб, я считаю, что в этом вопросе надо положиться на наших мам. Уверена, они разбираются лучше.

– Бл*, скажи еще на наших матушек.