Из одной проклюнулись сразу три кустика, которые я по листьям отнес к черной смородине (а в деревне у Витькиных родителей ягоды были крупные, не чета нынешним лесным), а из второй — один куст, но мне показалось, что куст был этот черной рябины. В смысле, аронии мичуринской, которая, как говорила Вера Сергеевна, была случайным (и принципиально бесплодным) тетраплоидным гибридом, который в результате некоего апокамиксиса (уже слово само по себе страшное) превратился в нормальное растение. Она говорила, что вероятность повторения процесса несколько меньше, чем вероятность написания «Войны и Мира» стадом обезьян, сидящим за клавиатурами, так что если я не ошибся… Чернорябиновка — она и на вкус приятна, и для организма полезна.

Сверла я не нашел, но весь остальной инструмент оказался в полном порядке. Включая маленькую электродрель на батарейках, которые фонарик так же мог подзаряжать, так что я, выбрав наиболее «достойные» из французских ружей, приступил к имплементации процесса, изложенного в тоненькой тевтонской книжке. То есть из четырех стволов сковал одну толстую стальную палку…

После того, как железка была закончена, я — окинув взглядом засыпанной окалиной пол в кузнице — отправился к соседу… то есть к нынешнему моему барину за помощью. И застал его в состоянии полного нестояния — если я при первой встрече думал, что он пьян, то я жестоко ошибался, сейчас он реально лыка не вязал. Но у меня с собою было… то есть я и раньше слышал, что Александр Григорьевич не просыхал, просто степень непросыхания не представлял — однако захваченная крынка с «лекарством» оказалась кстати. Взяв отставного поручика за шиворот, я усадил его за стол, на котором уже стояла миска с вываленными в нее солеными помидорами. По «моему» рецепту солеными: с хреновыми листьями, укропом и чесноком. Первую помидорину я скормил экс-вояке буквально «с руки», а все остальные он уже сам умял с невероятной скоростью. Этот «засол» мозги быстро прочищает: если хрена не жалеть, то очень способствует — в том числе и от похмелюги.

На соседа тоже подействовало: уже минут через пять он самостоятельно встал, дошел до крыльца, там справил малую нужду и, вернувшись к столу, и на меня внимание обратил:

— Никита Алексеевич, какими судьбами?

— Я тут слышал, что вы меня в крепостные себе записали?

— Ой, — тут экс-поручик вспомнил какую-то падшую женщину, — да не себе, и не записал, а спрятал на время, пока бумаги не будут выправлены.

— А попу вы что-то другое говорили…

— А что ему говорить, когда он спрашивает какого рожна у меня в Павловке мужики без присмотру сидят и ни хрена не делают?

— Ну, допустим. А когда бумаги готовы будут?

— Ну тут, Алексеич, дело такое… деньги нужны, а у меня с ними, сам видишь, буквально никак.