Но мужики быстро объяснили, что кирпич с печей давно уже разобрали и перетащили в Свиньино, но это не страшно потому что они еще кирпича наделают. Глины-то вокруг полно!

Дом у меня получился замечательным. Две довольно больших комнаты (примерно на треть фундамента старого дома), окна (без стекол, но с двойными ставнями), дверь с тамбуром. Еще с мужиками я все же сделал какое-то подобие крыши над фундаментом, так что в подвале появилось приличное место для хранения собранного урожая. Хороший мужик этот Пустовойт, из пары стаканов его семечек получилось двадцать пять больших ведер урожая. Если считать все народонаселение Павловки, то не очень-то и дофига, но за лето бабы грибов насушили немеряно, опять же репу какую-то они сами посеяли, а уж сколько выросло тыкв! Не сказать, что тыквы я любил, но с голодухи и не такое сожрешь.

Так что по всему выходило, что зимой мне будет сытно и относительно комфортно — но с комфортом все же не сложилось, особенно с духовным. Аким попросил меня попа пригласить, чтобы обвенчать его с бабой по имени Марфа. Так как у меня знакомых попов не водилось, я отправил его с этим вопросом к соседу, и спустя где-то неделю тот сам приехал вместе с искомым служителем культа. И я случайно услышал, что он попику говорил:

— Кузнец у меня неплохой, только малость на голову скорбный. Мнит себя барином, хорошо еще что о сем никто, кроме приставленных к нему крестьян, и не знает. Мне же блажь его не мешает, работу делает — и довольно, а мужики… им велено его так барином и величать дабы он работать продолжал.

Вот это птичка обломинго и чирикнула! Хотя ведь у меня бумага есть… то есть она у отставного поручика в доме и осталась на сохранение…

Ну да, время от времени я мелкую кузнечную работу и для мужиков из Свиньино делал, но ведь исключительно по доброте душевной — а сосед, гад такой, меня уже в свои крепостные записал?! И ведь я с этим и поделать ничего не могу… ну, почти. Наверное, все же что-то, да могу, вот только что?

Долгими октябрьскими вечерами я сидел в избушке кузнеца и размышлял над своею горькою судьбинушкою. В избушке сидел потому что выяснилось, что построенные мною хоромы не так хороши, как мне представлялось: печка грела хреново (то есть сама по себе — хорошо, но на две больших комнаты ее явно не хватало), да и сиденье в темноте раздражает. Стекол-то в окнах не было, и, чтобы не околеть от холода, приходилось окна держать закрытыми. В смысле, двойные ставни закрытыми держать, но через них все равно почему-то изрядно дуло. Однако бабы дважды в день все равно в хоромах топили, ведь нельзя допустить, чтобы подвал замерз: там хранилась ценнейшая картошка (которую на еду я тратить пока не стал) и разный другой продукт.