Кроме Дженны и меня в туалете больше никого не было. Нас разделяло не слишком внушительная преграда — дверь кабинки. К тому же Дженна рыдала слишком громко, она не слышала мои просьбы впустить меня. Задвижка на двери была довольно простым механизмом. Я попыталась сосредоточиться. Но в висках, как было в прошлый раз, не пульсировало, а состояние, в котором мне было бы под силу поднять и опустить металлический стержень так и не наступило.

В конце концов, я сдалась и просто постучала. Ариана Такер — часть супер-секретного оружия, демонстрирует чертовски редкую способность, она вежливо стучит в дверь. Иногда я задаюсь вопросом, почему "GTX", даже в моем нынешнем состоянии, так сильно хотят заполучить меня. Ментальные стены, что воздвигались в течение шести лет вокруг моего телекинеза, как меры защиты, были очень эффективными. Независимо от того, как сильно я старалась хотя бы чуть-чуть раздвинуть эти границы, ничего не получалось. Мне удавалось слышать мысли людей, ощущать эмоции, но это всё, на что я была способна.

Куда делись остальные возможности? Неужели мой дар стал пропадать?

Способность манипулировать объектами, не касаясь их, бросать, сгибать, отводить, замедлять, призывать с другого конца комнаты — всё, что когда-то было так легко и просто для меня, как дыхание. Это не казалось волшебным или особенным. Любой человек был бы очень сильно изумлен,

узнав о способности электрических импульсов мозга преобразовываться в зрение. Это то, что я могла делать. Я была зрячей, среди слепых.

К концу моего пребывания в лаборатории я бы перешла на новый уровень, вышла за пределы своих теперешних возможностей. Контроль неодушевленных предметов был лишь началом. При достаточной концентрации, я бы смогла сосредотачиваться на каких-нибудь конкретных мышцах тела и заставить их остановиться. Я была бы хорошей… или плохой, в зависимости от того, как бы вы смотрели на это. Я бы удерживала ваши мышцы в спокойном и не подвижном состоянии, пока не приказала бы вам двигаться.

Не уверена, что кто-то должен иметь такую власть.

Но какой смысл судить об этом сейчас, ведь теперь и я лишена таких возможностей.

Мой отец откинулся на спинку стула и глубоко вздохнул, словно пытаясь успокоиться или скорее собраться с мыслями.

— Ты создала блок, ты должна быть в состояние убрать его, — напомнил он мне в миллионный раз.

— Я знаю, — жёстко сказала я.

Но, понимание не изменит ситуацию, слишком безнадежно.

После того, что случилось в лаборатории несколько лет назад, после того, что я сделала… это было, как будто часть меня, которую выключили или заперли за глухой стеной. Отец не раз повторял, что для человеческих детей блокировать воспоминания о трагических событиях не редкость. Он подозревал, что мои блоки имеют ту же природу.