Правильные черты лица, довольно молодой — лет тридцати, темноволосый, высокий — гораздо выше остальных ростом. Он невольно притягивал взгляд, да и сидящие рядом с ним военные с подчеркнутым почтением, и даже льстивым подобострастием обращались к нему. А кому у нас испокон веков льстить привыкли? Богатеям, да начальству. Значит, это какой-то большой начальник… или генерал.

Незнакомец словно почувствовал, что я на него смотрю и встретился со мной взглядом. По тонким губам скользнула неприятная, какая-то змеиная улыбка, и все очарование этого по-настоящему красивого мужчины моментально померкло. Я равнодушно перевел взгляд с незнакомца на строй солдат в старинных мундирах, что стояли перед трибуной, потом на зевак, столпившихся на краю площади…

Звук будто опять включили, я услышал отчетливый шепот слева:

— Паша, друг, прости меня за все, свидимся на том свете!…Если он есть.

Я повернулся, как смог и обнаружил, что рядом на скамье стоял, покачиваясь, красивый молодой парень с щеточкой светлых усов над губой и грустными ярко-синими глазами — прямо «девичья погибель». Ветер трепал вьющиеся русые волосы, сыпал мелкой снежной крупой в лицо. Как и я, одет он в простую белую рубашку с широким воротом, руки тоже связаны за спиной, на шее такая же веревка.

— Приговор привести в исполнение незамедлительно! — в поле моего зрения, наконец, попал тот самый глашатай, что озвучивал приговор. Длинноногий, в расстегнутой шубе, высоких сапогах и треуголке. На лице — румянец, глаза бледно-голубые, во взгляде застыл лед. Нос прямой, как у древнеримской мраморной статуи. Ариец, блин… Какие-то они «неправильные» тут — все с четкими чертами лица — сплошь «алены делоны». Хотя нет… Лица у солдат перед трибуной вполне ведь обычные, это лишь офицеры здесь писанные красавцы.

По кивку «арийца», на помост взобрался толстый поп в черной рясе, пробасил: «Господу помолимся!». Тоже, кстати, нормальный человек. Одутловатое лицо, под глазами набрякли мешки — будто у священника больные почки. Хотя нет… Кое-что необычное и у него есть. Черный, почти антрацитовый крест на груди. Очень странный.

Поп начал подносить крест слева направо каждому приговоренному. Двое поцеловали, еще двое отказались. Светловолосый сосед закрыл глаза, его губы беззвучно зашевелились, словно он и правда, истово молился про себя. Поп назвал его Петром, надо так понимать, это и есть Южинский.

Священник подошел ко мне, спросил равнодушным голосом:

— Раскаиваешься ли в совершенном злодеянии, раб божий Павел? Готов ли предстать перед Господом нашим?

Попытался ответить ему и подался вперед, но веревка сдавила горло и я лишь закашлялся. Ко мне подошел «ариец» и, скорчив брезгливую мину, слегка ослабил удавку.