Какие они тут все чувствительные, даже неловко как-то…

— Поль… если бы еще и ты сдался, то я вообще веру в людей потерял бы! Ты сегодня так странно вел себя после казни, что я уже подумал…

— Подожди, Петь. Вот именно об этом и хочу тебе рассказать. В общем… после казни я память потерял.

— Как это? — удивился Южинский и даже привстал

— Откуда я знаю как? Отдышался на помосте, когда веревка оборвалась, оглянулся — и понял, что даже не знаю, где нахожусь. Вроде как места знакомые, но все непривычное и названия в голове путаются. Людей не узнаю, имена их не помню — я расстроенно покачал головой — Нева — Невка ну и так далее.

— Твое помню. Что нас за заговор против императора казнили, тоже помню. Но на этом все.

Петр вскочил с кровати, схватился за голову и заметался по камере. Но из-за того, что она скорее напоминала клетку, он практически крутился на месте — три шага вперед, поворот у стола и три шага назад к двери. Снова поворот и опять три шага. Наконец, он выдохся и с размаха снова плюхнулся на кровать

— Твари…! — в его сдавленном шепоте было столько ненависти, что у меня мурашки по спине побежали — Это инквизиторы!. Они когда дар гасят, иногда такое случается. Но я думаю, что они намеренно это делают, чтобы унизить приговоренного еще больше.

Дар какой-то… Это он про звезду непонятную? Я еще раз потер грудь, в том месте, где она мерцала. Но тему про инквизиторов и звезду решил пока отложить, сейчас гораздо важнее было узнать, в чье тело я попал. Who is mr. Stockey? Что это вообще за личность? Была.

— Расскажи по порядку: кто мои родители, как их зовут, живы ли они? Есть ли у меня братья и сестры?

Южинский смотрел на меня, как на сумасшедшего. Думаю я на его месте тоже усомнился бы в душевном здоровье человека, который просит рассказать ему собственную биографию. Пришлось поторопить его

— Давай, Петя, давай! Ты же не хочешь, чтобы кто-нибудь еще узнал о моем секрете?

— Боже упаси! Лучше снова на казнь, чем попасть в застенки инквизиции.

— Почему именно туда, а не в лечебницу для умалишенных? — поинтересовался я. У меня, если честно, мелькала мысль прикинуться душевнобольным, но видно я погорячился.

— Обладающий даром и потерявший рассудок, опасен для окружающих. Поэтому его сразу же забирают псы Синода, и страшнее участи вообразить нельзя. Говорят, в их застенках происходят жуткие вещи. По крайней мере, еще никому не удалось оттуда выбраться живым.

Самое жуткое — это разом потерять всех близких. Нет, Петя, ты даже рядом не стоял со вселенским ужасом.

— Ладно, убедил. Тогда не тяни — чем больше ты успеешь рассказать, тем проще мне будет изображать себя привычного. Излагай коротко, может, я и сам что-то по ходу твоего рассказа вспомню.