Работа в «Краке» начиналась рано утром, и Моргана вымоталась дальше некуда. Все шло отвратительно, и занятия у Рафаэля стали для нее этим летом единственной отдушиной. А теперь Ундина и это ухитрилась испортить — опять!

Дверь оставалась открытой; Моргана выскользнула из студии Инмана, и ни одна голова не повернулась, хотя чудная пара туфель от «Сигерсон Моррисон» (на которую ушла двухмесячная зарплата в «Краке») громко зацокала по крытому линолеумом полу. Ей было плевать. Ноги представляют собой животную часть женщины — так Инман сказал про «Одалисок» Ингра, и с тех пор она ежедневно носила мини-юбки.

Но даже самая короткая юбка не могла спасти от духоты, мучившей ее сегодня вечером. Было чертовски жарко. Моргана почувствовала новый приступ тошноты. Ей нужно было выбраться наружу, на свежий воздух.

Часы в машине показывали 9.02. У Рафаэля оставалось еще двадцать восемь минут, чтобы обслюнявить Ундину с ног до головы. Моргана почувствовала, как накатывает тот противный сухой всхлип, но она подавила его и назло всему завела подержанный «лексус» — она купила его, соскребая в копилку каждый заработанный пенни, с тех пор как в двенадцать лет начала разносить газеты, — и под визг колес выехала с парковки.

Она была настолько вне себя, что даже не включила радио.

По пустой дороге Моргана на автопилоте ехала домой, мелькали уличные огни, темные витрины. Она не заплачет. Она не заплачет. Что с ней не так? Всю жизнь Моргана д'Амичи ждала последнего года перед выпуском. Она должна стать президентом класса. Ее считали самой красивой и умной девушкой в школе, и вот до чего она докатилась теперь.

Перед ней открывалась вся жизнь, но она чувствовала лишь смятение, одиночество и грусть.

И злость. Отчего она так злилась?

Она въехала на длинную, посыпанную гравием подъездную дорожку на Стил-стрит. Дома никого не оказалось: К. А. был в Стэнфорде, Ивонн — у Тодда.

А Моргана — в трейлере, где ей и положено быть.

Она выключила зажигание. Фары погасли, и теперь она позволила себе заплакать.

Плакать она ненавидела — не столько из-за того, что это было проявлением слабости, хоть это и злило ее, сколько оттого, что ничего не получалось.

Ни слез, ни соплей — только рвущие душу всхлипы. Сжимая тонкими руками рулевое колесо, она истерически всхлипывала, хотя ведь когда-то умела плакать совсем не так. До того как она начала бродить во сне, у нее были слезы — мокрые, роскошные слезы. Потом, в один прекрасный день, они пропали.

Было темно, никто ее не видел. Моргана очнулась, вздрогнула и чуть не взвыла.