Зачем набирать на пуховку столько пудры, чтобы потом ее стряхивать?

Она сдула с пуховки маленькое розовое облачко… Потом подняла глаза, увидела выражение лица Шарля-Армана и выронила пудреницу. Зеркальце разбилось.

Он собрался что-то сказать, но она протянула руку и закрыла ему рот ладонью.

Несколькими минутами позже, уже на улице, Шарль-Арман произнес:

— Пойдем, я покажу тебе старый дворик, очень красивый.

Они прошли под арку. Во дворике было тихо и прохладно, посередине виднелся увитый плющом колодец.

Часы на здании церкви стали отбивать шесть. Мария подумала, что уедет, так ничего и не рассказав. Шарль-Арман, подняв голову, любовался высокими окнами.

— Шарль-Арман! У меня будет ребенок.

— Что ты сказала? — глухо отозвался он, резко обернувшись.

Она не ответила: он все прекрасно слышал.

— Ты уверена? — спросил он и, сразу же поняв всю нелепость вопроса, добавил: — Я огорчен.

Часы закончили отбивать шесть.

Шарль-Арман ответил чисто рефлекторно. Так отдергивают руку от огня раньше, чем мозг успевает осознать опасность.

Он мысленно повторил ее слова: «Шарль-Арман, у меня будет ребенок», — и только тогда до него дошло.

На втором этаже заскрипели оконные ставни, и раздался старушечий голос:

— Ну конечно, унтер-офицер!

Они быстро выскочили из дворика, словно застигнутые за чем-то недостойным. Когда они миновали сводчатую арку, у Марии вырвался не то смех, не то рыдание. Шарль-Арман увидел, как дергались ее плечи под светлым платьем. А когда они вышли на улицу, она залилась неудержимым, срывающимся на визг смехом и хохотала как сумасшедшая, не в силах идти дальше.

— Ну перестань, возьми себя в руки, прошу тебя! — приговаривал Шарль-Арман.

Мария постепенно успокоилась и прекратила смеяться. Они молча двинулись дальше.

Лицо Шарля-Армана стало серьезным и сосредоточенным.

—   Шарль-Арман, ты так ничего и не сказал… — прошептала Мария чуть слышно, и в ее голосе слышались тревога и мольба.

—   Обещаю тебе, Мария, что в первое же увольнение поговорю об этом с отцом. Клянусь тебе.

Она чуть приподняла плечи. Да, для него драмой была необходимость все сказать отцу. И в этой драме она была на последнем месте, ей отводилась эпизодическая роль. Она могла стать причиной социальных, религиозных или финансовых неприятностей, а ее любовь и она сама отходили на второй план. Это было настолько жестоко, что она вздрогнула от возмущения. Ей выпало счастье быть любовницей Шарля-Армана, и теперь за это надо платить. Она старше его, и она заплатит сама. Напрасно она ему сказала. Теперь наверняка последует унизительный чек на оплату пребывания в клинике и на дальнейшее содержание ребенка, и этот унизительный чек ее, без сомнения, заставят принять. Что ж, по крайней мере, материальные проблемы будут решены.