Доктор хлопает отца по плечу, затем пожимает руку матери, прежде чем выскользнуть из моей палаты, забрав с собой медсестер и офицеров. Я прищуриваюсь, наблюдая, как мои родители ведут молчаливую дискуссию передо мной. Они не разговаривают, но я все равно вижу, как между ними идет разговор. Что бы это ни было, оно почти мгновенно меняет атмосферу в палате. Ледяной холод трепета задерживается у основания моего позвоночника и скапливается в животе.

Мои родители медленно поворачиваются и идут к кровати. Майкл садится на одно из свободных мест и опускает голову на руки. Удивительно, но Моника садится на больничную койку, на которой я лежу, осторожно, чтобы не быть слишком близко. Не могу сказать, то ли из-за страха, что она причинит мне боль, то ли потому, что она просто не может находиться так близко ко мне. Иногда то, как она смотрит на меня, ранит больше, чем то, когда она вообще на меня не смотрит. Словно она смотрит на меня, но на самом деле не видит. Она видит меньшую версию Мэдисон. Она смотрит на призрак своей мертвой дочери, и, конечно, это для нее слишком. Вот почему она не может долго смотреть на меня.

— Милая, мы... — голос мамы срывается, и когда я вижу блеск слез в ее глазах и дрожь в подбородке, я готовлюсь к следующему удару, который наверняка последует. — Мы думаем, что, возможно, перевод в другое учреждение, чтобы помочь ускорить процесс восстановления, будет лучше.

Я хмурюсь, не совсем понимая, чего я ожидала, но явно не этого.

Я смотрю на дверь, ожидая, что доктор вернется с обезболивающими.

— Обещаю, что врачи позаботятся о тебе там, — говорит она, ее дрожащий голос отвлекает мое внимание от двери и обратно к ней. — Твои мысли... они неправильны, милая.

Одинокая слеза скатывается по ее щеке, и я ненавижу себя за то, что хочу протянуть руку и стереть ее. Ненавижу себя за то, что хочу заботиться о ней, когда мне больно. Она шмыгает носом, вытирая слезу тыльной стороной ладони.

— Но они позаботятся о тебе. Это к лучшему. Когда ты вернешься, твой разум прояснится, я обещаю.

Мое дыхание застревает в горле, когда осознание осеняет меня, заставляя глаза расшириться.

— Что? — истерия вцепляется мне в вены. Я пытаюсь выпрямиться, но мое тело отвергает это движение, и вопль агонии вырывается из груди. — Нет. Нет, это ошибка. Я не сумасшедшая. Она была там. Вы должны мне поверить! Я знаю, что они с ней сделали!

Лицо мамы сморщивается, и плотина рушится, когда слезы катятся по ее щекам.

— Ты нуждаешься в помощи, Мэдисон, — шепчет она.

Мое сердце разрывается в груди, и гнев, который я пыталась похоронить все свое детство, поднимается на поверхность.

— Меня зовут Маккензи! — кричу я, пугая и ее, и отца. — Я Маккензи! Только не Мэдисон.