Затем надзиратели обратили внимание на то, что этот тип разговаривал сам собой, и установили записывающее устройство с тем, чтобы понять смысл его слов…

— А при чем тут доктор Гавила?

— Похоже, что они интересовались его мнением как эксперта, точно сказать не могу…

Стерн на мгновение задумался.

— Наверное, нам следует прослушать эти кассеты.

На одном из шкафов кабинета стоял старый магнитофон: вероятно, именно его Горан использовал для записи своих устных замечаний. Мила передала кассету Стерну, и мужчина, подойдя к магнитофону и вставив в него кассету, приготовился нажать на кнопку пуска.

Стерн с удивлением посмотрел на побледневшую в одно мгновение девушку.

— Имя того заключенного, с которым этот тип сидел в одной камере до тех пор, пока его не поместили в одиночку…

Альфонс Беренджер — шестидесятилетний мужчиной с лицом ребенка.

Его красное лицо было все сплошь покрыто густой сетью капилляров. Улыбаясь, он щурил глаза так, что они становились похожими на две узкие щелки. Он на протяжении двадцати пяти лет возглавлял это исправительное учреждение, и до выхода на пенсию ему оставалось всего несколько месяцев. Еще он был страстным почитателем рыбной ловли, о чем свидетельствовали стоявшие в углу его кабинета удочка и коробка с рыболовными крючками и блеснами. В скором времени это станет его главным повседневным занятием.

Беренджер считался порядочным человеком. За годы его руководства тюрьмой не было зафиксировано ни единого факта грубого нарушения правопорядка. Он гуманно обращался с заключенными, а его подчиненные лишь изредка применяли физическую силу.

Альфонс Беренджер читал Библию и был атеистом. Но он свято верил в иные возможности и постоянно говорил о том, что любой человек, если он того захочет, имеет право заслужить прощение. Независимо от совершенного им проступка.

Начальник тюрьмы был известен своей неподкупностью и ладил со всем миром. Но с некоторых пор он больше не мог спать по ночам. Его жена считала, что это связано с предстоящим выходом на пенсию, однако все было далеко не так. Причиной его бессонницы стала мысль о необходимости скорого освобождения заключенного RK-357/9, установить личность которого, а также какое ужасное преступление он совершил — не удалось.

— Этот тип… полный абсурд, — говорил он, обращаясь к Миле, когда они, минуя очередную дверь тюремной системы безопасности, направлялись в крыло с камерами-одиночками.

— Он совершенно невозмутим. Мы лишили его проточной воды, надеясь, что он перестанет за собой убирать. Но он принялся чистить все тряпьем. Мы лишили его и этого. А он стал пользоваться тюремной робой. Мы вынуждали его пользоваться тюремными приборами. Тогда он перестал есть.