– Тебя не удивило, почему мы оказались в карете наедине?

До сих пор охваченный эмоциями, он был просто не способен на какие-либо умозаключения. Но теперь, когда она упомянула об этом…

– Твоя мать позволила тебе отправиться в дорогу без какой-либо компаньонки?

– Я сумела ее убедить. А если бы я передумала, то было бы объявлено, что я сопровождала тебя в качестве друга семьи.

– И герцогиня согласилась?

– Согласилась. Я сказала матери… – Грейс не договорила и убрала свою теплую руку с его щеки.

– …что ты хочешь меня заполучить, – закончил он за нее. – Даже зная, какой я трус?

Она села на кровати.

– Нет, Колин, ты не трус.

– Трус… Самый настоящий. – Колину было просто необходимо высказать все то, что он столько раз говорил Грейс в своих мыслях, но никогда не излагал на бумаге. – Я постоянно испытывал страх – и днем, и ночью. Мне до сих пор снятся все те ужасы. А иногда и наяву, здесь, в мирной жизни, слышится пушечная канонада.

– А еще ты испытывал чувство вины за то, что оставался живым и не получал ни единой царапины, – добавила Грейс.

Он и не сомневался в том, что она все понимает.

– Да… И я по-прежнему боюсь, как глупый трусливый заяц.

Ее ладонь легла ему на шею.

– Только сумасшедшие, находясь в гуще сражения, не испытывают страха.

– Но это как-то не мужественно, – пробормотал Колин, понимая, что очень трудно объяснить свое состояние другому человеку, тем более женщине.

Мягкие губы Грейс коснулись его губ. Она впервые поцеловала его сама, по собственной инициативе! И от этого поцелуя его терзания несколько ослабли.

– Я считаю тебя очень мужественным, – прошептала она. – О твоей храбрости свидетельствуют также и твои награды. Ты столько раз спасал жизни другим…

Образовавшийся в горле комок не позволил Колину что-либо ответить.

– Мужчина, которого не затрагивают гибель и страдания окружающих, это не мужчина, а… какое-то бездушное животное.

Грейс даже не представляла, насколько созвучны ее слова некоторым его мыслям. Порой Колин смотрел на своего друга Филиппа, который мог шутить и улыбаться через пять минут после того, как у его ног скончался кто-то из членов экипажа, видел его голубые ясные глаза, выражавшие полную безмятежность, и думал примерно так же. Филипп был подобен волку, хладнокровному хищнику, убивающему без всякого сожаления.

Интерес к этим воспоминаниям угас сразу же после очередной реплики Грейс.

– А в этот раз… ты снимешь одежду? – В ее голосе очаровательным образом смешивались и робость, и любопытство.

– А в карете я не раздевался? – Ну, конечно же, нет… Слегка севшим голосом он выдавил: – Я обращался с тобой не так, как ты того заслуживаешь. Какой же я был болван!

– Потому что не снял рубашку? – Ирония в словах Грейс ослабила боль в его груди.