— Мы их на воротах не удержим, так что уводите раненого, мы прикроем — и следом!

— Эх, казачков бы сюда… — мечтательно протянул мой денщик, а я только сейчас заметил, как он зажимает левой ладонью бок. — Не смотри, ваше благородие, вскользь клинок прошёл, самому стыдно, что так подставился…

Я быстро скинул китель, оторвал широкую полосу от нижней рубахи и, невзирая на все протесты, перевязал старика, как мог.

— Давай тоже в дом. И не спорь со мной, Прохор! Нам ещё как-то эту хату удержать надо, а там…

— А что там? Рано ли, поздно ли, все помрём…

— Катерина что-нибудь придумает, — твёрдо заявил я. — А может, и дядя опомнится да пришлёт сюда сотню-другую с пиками! Нам только продержаться бы…

— Не пришлёт, хлопчик, да и некуда ему слать, проходы-то только ты один знаешь. Они, окромя характерника, никому не открываются. — Голова моего наставника стала крениться набок, он вздрогнул, опомнился и, безропотно повиснув на плече рослой крестьянки Ефросиньи, позволил ей увести себя в дом вместе с едва волочащим ноги Шлёмой.

— И Моню туда же! — по ходу попросил я. — Отец Григорий, мы с вами одни остались. Ну что, покажем лягушатникам, на чью землю они позарились?

— Ай, генацвале! Как харашо гаваришь, я тебя, как брата… — Тощий грузин с кривым носом и длинными клыками на мгновение прижал меня к груди. — Аткрывай ворота, хорунжий! Давай красива умрём, пусть им всэм завидна будэт…

Мы чинно спустились вниз. Он снял засов с ворот, я спокойно выпустил всех собак и выстроил их в рядок.

Ворота распахнулись настежь. Обугленные и обгорелые останки некогда великой армии пошли в свой последний бой.

— Фас, — ровно приказал я. Вернее, даже не приказал, а разрешил, ибо псы буквально рвались с поводка.

Страшная свора ринулась на ходячие кости с восторженным рыком самоупоения! Несколько бесконечно долгих минут слышался только свист сабель, французские проклятия и хруст разгрызаемых позвонков. Потом две или три уцелевшие собаки, скуля, бросились под нашу защиту. Остальные заставили врага заплатить дорогой ценой.

Мы с отцом Григорием молча посмотрели друг на друга и подняли сабли…

— О пречудная и превысшая всех тварей Царице Богородице, Небеснаго Царя Христа Бога нашего Мати, Пресвятая Одигитрие Марие! Услыши ны грешныя и недостойныя, в час сей молящиеся и к Тебе со воздыханием и слезами пред пречистым образом Твоим припадающия, — громко раздалось над нашими головами. В окне, красивая и сосредоточенная, Катерина выразительно читала по бумажке незнакомую мне молитву, держа перед собой ту самую небольшую икону в серебряном окладе. Я не понимал, что происходит, потому что время остановилось. Скелеты замерли, кто как шёл, не в состоянии двинуться с места.