Что мне делать с любовью в моем сердце, если я не могу направить ее на него?

Когда я возвращаюсь к бабушке позже, вооруженная завернутым в фольгу тортом с едой и старым айпадом, который Ариана принесла мне, чтобы подключить Wi-Fi, я раздеваюсь и некоторое время лежу на кровати, пытаясь найти утешение в тишине, как всегда казалось Кэлу.

Но все, что тишина приселит мне, это напоминание, что его нет рядом, чтобы помочь заполнить пустоту.

Боль и предательство, которые я почувствовала прошлой ночью, возвращаются с ревом, обжигая мои внутренности, поскольку угрожает перевернуть все эмоциональное развитие, которое у меня было за последние несколько месяцев.

Вместо того, чтобы пытаться запихнуть ее в дальний угол, как раньше, свернуться калачиком и закрыться, чтобы соответствовать ожиданиям других людей, я позволяю всему этому захлестнуть меня; рыдания сотрясают мое тело, когда я смотрю в потолок, страдая и скорбя о себе, о Кэле, о моей семье.

Какое странное ощущение — скорбеть о том, что не потеряно, но упущено или отсутствует. Часть меня хочет признать возможность этих вещей, в то время как другая часть знает, что мне нужно время, чтобы разобраться во всем.

Однако это знание на самом деле не помогает.

Поэтому, вместо того, чтобы лежать и жалеть себя, я соскальзываю с кровати, принимаю ванну с пеной, капаю немного эфирных масел бабушки, затем достаю свой дневник из ночной сумки и записываю все это.

Все остальное время, что я нахожусь в Бостоне, я ничего не слышу от Кэла. Проходит неделя, потом другая, и все равно… ничего.

Каждый день, в первую очередь, я задаюсь вопросом, почему он солгал мне. Что он получил, давая обещания и клятвы, окрашивая мое сердце своей тьмой, когда даже не потрудился задержаться, чтобы посмотреть, что с этим стало.

По словам моих сестер, мама жила у своей сестры в Роксбери и не возвращалась домой с вечера концерта. Поэтому, в тот день, когда я возвращаюсь, чтобы упаковать некоторые из наиболее дорогих мне вещей в моей старой спальне, я немного ошеломлена, обнаружив, что она сидит на кровати с балдахином и листает потрепанные страницы полного собрания сочинений Эдгара Аллана По.

Когда я вхожу внутрь, она останавливается на Контрольном Сердце, не поднимая глаз, когда я переступаю порог.

Я стою там, застыв, отмечая выцветший желтый синяк, покрывающий ее правую щеку, от того места, где, по ее словам, она поскользнулась на кусочке льда по дороге на концерт.

Мое сердце замирает, зная лучше, но стараясь не придавать этому слишком большого значения.

— Знаешь, я специально попросила твоего отца, когда ты родилась, не учить тебя итальянскому. — Она проводит пальцами по странице, грустно улыбаясь. — С той секунды, как я увидела тебя, то поняла, что ты — сила, с которой нужно считаться.