Когда стало известно, что уже проехать прямо в Царское нельзя, Его Величество в М‹алой› Вишере приказал следовать в Псков к Вам, и Вы должны помочь Государю наладить дела».

«Теперь уже поздно, – сказал Рузский. – Я много раз говорил, что необходимо идти в согласии с Государственной думой и давать те реформы, которые требует страна. Меня не слушали. Голос хлыста Распутина имел большее значение. Им управлялась Россия. Потом появился Протопопов и сформировано ничтожное министерство князя Голицына…» И т. д., и т. д. с яростью и злобой говорил генерал-адъютант Рузский.

(…)

«Но однако, что же делать. Вы видите, что мы стоим над пропастью. На вас только и надежда», – спросили разом несколько человек Рузского.

Ввек не забуду ответа генерал-адъютанта.

«Теперь надо сдаться на милость победителя», – сказал он.

24 февраля началась революция. Я следил за ходом событий и был в курсе всех дел. 28‑го февраля меня вызвала во дворец Александра Федоровна.

«Поезжайте немедленно на фронт, – заявила она, – постарайтесь привезти преданных нам людей. Надо спасти во что бы то ни стало трон.

Он в опасности».

Я отказался, ссылаясь на то, что мои обязанности как начальника гвардии касаются только хозяйственной части. В душе же я был убежден, что звать войска бесполезно. Все равно присоединятся к революционерам. 1 марта я вторично был вызван во дворец, но пойти туда отказался. В это время у меня в квартире готовился манифест о полной конституции русскому народу. Его должен был подписать Николай Александрович Романов. Заручившись подписями Кирилла Владимировича и Михаила Александровича и подписавшись под этим манифестом сам, я отправил манифест в Гос.

думу и вручил его под расписку Милюкову. А потом уже я отправился во дворец. Первые вопросы, заданные мне тогда Александрой Федоровной, были такие:

«Где мой муж? Жив ли он? И что нужно сделать для улажения беспорядков?»

Я передал Александре Федоровне манифест, и она его одобрила.

Павел, получивший от меня страшнейшую головомойку за то, что ничего не делал с гвардией, старается работать теперь изо всех сил и собирается нас всех спасти благородным и безумным способом: он составил идиотский манифест относительно конституции после войны и т.

 д.

В твердом намерении переустроить государственное управление в империи на началах широкого народного представительства мы предполагали приурочить введение нового государственного строя ко дню окончания войны. Бывшее правительство наше, считая нежелательным установление ответственности министров перед отечеством в лице законодательных учреждений, находило возможным отложить этот акт на неопределенное время.